Алан Брэдли – Когда лопата у могильщика ржавеет (страница 36)
И снова устрицы? Устрицы, кругом устрицы. Что все это значит?
В этот самый момент я увидела, как к нам торопится Доггер. В руках у него был насос, которым он начал разбрызгивать красную огнетушительную жидкость на языки пламени. Он выглядел как человек, который точно знает, что делает, и который всю жизнь тушил пожары.
Когда Ундина сделала последние несколько взмахов метлой, и мы сложили наши орудия, Доггер быстро расправился с последними языками пожара. Вскоре остались только мы втроем и дым.
– Отличная работа, – заметил Доггер. – Быстро найденное решение и идеальное исполнение. Снимаю шляпу.
Мы с Ундиной изобразили глубокий поклон перед невидимой аудиторией, взмахивая воображаемыми шляпами в лучших традициях Карла Пендраки. Единственная разница заключалась в том, что мы кланялись не в шутку, мы были смертельно серьезны и потом как можно дольше наслаждались воображаемыми аплодисментами.
– Как это началось? – спросила я Ундину. – Ты видела кого-нибудь в лесу?
– Я слышала мотор, но ничего не видела. Может, браконьеры?
Доггер повел нас в дальнюю часть Висто, к окраине леса. Отсюда начиналась сгоревшая трава, теперь от нее осталась длинная извилистая линия. Несмотря на недавний дождь, ветер и солнце на Висто иссушили траву.
Но это было не все.
– Бензин, – сказал Доггер. – Запах чувствуется. Но мы и так это знали, верно? Поняли по черному дыму.
На самом деле я не догадалась, но все равно согласно кивнула. Доггер прав: дым от травы обычно серый.
– И, – поддержала Ундина, – пожары начинаются в одной точке, а не длинной линией. Во время войны нас этому научили.
– Разве ты уже родилась во время войны? – пошутила я, но по-доброму, отдавая должное ее недавним пожарным подвигам.
– Справедливо заметить, – сказал Доггер, – что во время последней войны мы многому научились, особенно по части зажигательных устройств.
– Кто мог такое сделать? – спросила я и сразу же поняла, что знаю ответ. Но вопрос оставался: что из большой картины известно Доггеру? Колеса внутри колес?
– Ответ вполне может найтись в лесу, – сказал он. – Прогуляемся?
Ступая по траве почерневшими от пепла ботинками, мы двинулись в сторону деревьев. Эта часть Букшоу когда-то была королевскими охотничьими угодьями, но сейчас сохранились только остатки еще более старого леса. Редкие тенистые дорожки среди деревьев сузились до пешеходных тропинок. В куче листьев под упавшим дубом обнаружились зигзагообразные следы и отпечаток сапога.
– Неровный ромб или овал с рисунком кожуры ананаса, – сказал Доггер. – Очень приметно.
Я боялась вымолвить хоть слово. Я уже видела отпечатки этих сапог.
И даже догадывалась, кто их носит.
– Нам лучше вернуться, – сказала я, оглядываясь на темные стволы деревьев и почерневший Висто. Внезапно меня охватило беспокойство, и мне стало неловко находиться на открытом пространстве.
Доггер глянул на небо.
– В течение часа пойдет дождь. Земля намокнет. Мы будем контролировать ситуацию из оранжереи.
Удивительно, что порой для создания уюта хватает нескольких мешков с картошкой, брошенных на перевернутое ведро. Над головой по стеклу стучал дождь, заливая нас странным водянистым светом.
Ощущение, как будто меня опустили в самую глубокую океанскую впадину в батискафе профессора Пиккара[49]: все ниже и ниже, дальше от мирских забот, в объятия воды. Неудивительно, что здесь так хорошо прорастают семена. Никогда не чувствовала себя так уютно и безопасно.
Но как же странно, подумала я, что чувствую себя в максимальной безопасности в доме, сделанном из стекла, и в обществе других людей. Удивительное изменение – и тревожное, по всей видимости. Я отбросила эту мысль.
Ундина налила нам чаю. Я никогда раньше не замечала, какая она красивая. На секунду перед нами появилась ее покойная мать – не такая, какой она была при жизни, а такая, какой она могла бы быть.
– Тебе нравятся мои волосы? – поинтересовалась Ундина, разглаживая взъерошенные локоны.
Ее личико было измазано сажей, и, хотя я подозревала, что сама выгляжу не лучше, мне было наплевать. Внешность – ничто для друзей, и даже сопливый нос дороже золота в банке.
– Разве здесь не мило? – продолжила Ундина, рассматривая наш уютный пузырь.
Мы с Доггером синхронно кивнули и глотнули чаю.
– Нет ли у тебя где-нибудь «Пик Фринс»? – невинно приподняв брови, спросила она. Что сразу дало мне понять, что она шныряет по оранжерее, когда никого из нас тут нет. Доггер действительно держит упаковку этого печенья на полке с цветочными горшками. «На случай, если нас навестит Ее Величество», – однажды сказал он.
И однажды был случай, когда я ему поверила. Ходило множество рассказов о том, как покойная бабушка королевы неожиданно объявлялась в разных поместьях, требуя, чтобы ее накормили, и расправляясь с помощью трости со случайными ростками, пробивающимися сквозь древние кирпичи. Она тихо испустила дух несколько месяцев назад, и я лениво задумалась, осталась ли хоть какая-то трава у ворот Святого Петра?
Я улыбнулась, когда Ундина резко нарушила мои мысли:
– Думаешь, это был Астерион?
Я не хотела разговаривать об этом – ни сейчас, ни когда-либо. Я не могу это допустить.
– В греческой мифологии, – сказал Доггер, – Астерионом звали Минотавра, мужчину с головой быка, живущего в Кносском лабиринте.
– Правда? – Ундина выпучила глаза. Описание Доггера впечатлило ее куда больше, чем мое.
– Некоторые верят, – продолжил Доггер, – и я, пожалуй, склонен с ними согласиться, что миф о лабиринте зиждется на смутных ощущениях об извилистой структуре человеческого мозга. Возможно, кто-то изучал мозг врагов, павших в битве.
Я задержала дыхание. Доггер намеренно уводит разговор от опасности, с которой мы столкнулись, или он на самом деле ничего не знает об отце? Беседа начала напоминать мне ходьбу по канату, и я шла осторожно, качаясь между мифологией и перспективой внезапной, неожиданной насильственной смерти. Это случилось с майором Грейли и могло произойти с нами тоже.
– Можете догадаться, чем его кормили, этого минотавра? – спросил Доггер, глядя в глаза Ундине.
– Сосисками! – воскликнула она.
– Нет, – улыбнулся Доггер. – Каждые девять лет ему присылали людей. Четырнадцать мальчиков и девочек. Или это были девять мальчиков и девочек каждые четырнадцать лет?
Благослови тебя господь, Доггер, подумала я.
Ундина задергалась от волнения. Подобные мерзкие факты интересуют девочек в определенном возрасте, но у мальчиков этот интерес не проходит никогда.
– Какая часть Минотавра была быком? – уточнила она.
– Только голова, – ответил Доггер. – В остальном он был человеком.
– Батюшки! – сказала она. – Дыхание быка! Должно быть, это было ужасно для тех мальчиков и девочек.
– Да, – согласился Доггер, – полагаю, так и было.
– Дыхание быка! – повторила она. – Мы можем дистиллировать его и продавать как одеколон. «Вечер на Кноссе». Мы будем как сыр в масле кататься.
Повеяло незримым присутствием Карла Пендраки.
Но когда разговор ушел в сторону от каннибализма, я увидела, что Ундина заскучала. Она встала со своего ведра и начала бродить по оранжерее, перебирать различные предметы и озираться в поисках чего-нибудь еще интересного.
Она начала возиться с викторианской вазой, стоявшей раньше в спальне моей матери Харриет. Доггер всегда ставил в нее свежие цветы.
– Смотрите! – внезапно сказала она. – Дождь закончился.
Мы так погрузились в историю о быке и лабиринте, что даже не заметили.
– Теперь я пойду за грибами, – объявила она. – После дождя они будут расти как водоросли.
– Ты перемажешься, – заметила я. – Обуглившаяся трава – это страшная грязь.
Ундина резко хохотнула.
– Я уже в грязи, – сказала она, и это правда. С этой логикой не поспоришь. Ее платье и джемпер были испачканы сажей, лицо выглядело как у театрального шута. Миссис Мюллет будет вздыхать и вздымать руки к небу.
Маловероятно, чтобы поджигатель до сих пор скрывался в лесу. Доггер улыбнулся, и это означало разрешение.
Ундина бросилась к двери, потом остановилась и оглянулась.
– Ибу просто обожала бледные поганки, – сказала она, как будто ей это только что пришло в голову. – Она называла их «мои прыщавые мастера уговоров» и смеялась.
У меня кровь застыла в жилах, и я не удивлюсь, если Доггер тоже похолодел.