Алан Брэдли – Когда лопата у могильщика ржавеет (страница 34)
Я прятала свое сокровище в карман, когда снаружи до меня донесся специфический звук. Мой болезненно чуткий слух улавливает определенные звуки с почти нереального расстояния, и это тот самый случай: прерывистое поскрипывание, как будто пищит птенец.
– Слышу машину викария, – сказала я. – Что он может хотеть от нас?
У старичка «Морриса-Оксфорда» викария были целых два дефектных подшипника, которые то работали, то не работали, в зависимости от передачи, издавая ужасно раздражающий скрип.
– Надеюсь, у него нет плохих новостей, – заметила миссис Мюллет. – С викариями такое случается.
Кухонная дверь распахнулась, и явился викарий в компании Ундины. Она была взволнована, и я поняла это еще до того, как она открыла рот. И викарий беспокойно сжимал руки.
– А! Флавия, – сказал он. – Миссис Мюллет.
– В чем дело? – спросила я. – Что-то случилось?
– И да, и нет, – ответил викарий. – Видите ли, произошел инцидент… на уроке по конфирмации.
– Опять вонючие бомбы? – поинтересовалась я, пытаясь изобразить жизнерадостность.
– Нет, ничего подобного, – сказал викарий. – Просто Ундина… я хотел попросить Синтию отвезти ее домой, но потом подумал, что это несправедливо по отношению к ребенку.
Что бы Ундина ни натворила, это явно что-то из ряда вон. Викарий привык справляться с непослушными детьми и имел дело с множеством прискорбных нарушений христианского братства.
– Понимаете, – заговорил он, – мы выделили время, чтобы пригласить эти юные души в церковь пообщаться со старшими прихожанами. Добрые леди из алтарной гильдии вызвались организовать прием, чтобы, так сказать, принять их в религиозное общество. Мы поем псалмы, чтобы установить музыкальную связь… связь… э-э… с христианской общиной. Это торжественный момент в новой жизни кандидата: разделенная любовь и вера, общение юных и взрослых. Весьма торжественный момент.
– Да, – сказала я.
– Одна леди садится за орган и дирижирует. Мы всегда поем детский псалом – простота и величайшее благоговение. Сегодня это был «Справедлив господь Иисус».
Поскольку я сама несколько раз пела этот псалом, я хорошо его помнила. Бесконечная растительность в его тексте до сих пор звучала у меня в голове:
– Внезапно наше пение было прервано, – продолжил викарий, – самой безбожной музыкой, иначе не скажешь. Звукоподражанием, оскорбляющим Господа.
С этими словами он сунул руку в карман жилета и извлек любопытный металлический предмет, предъявив его нам. Эта штука болталась перед нашими глазами, словно дохлая крыса.
– Я одолжила у Карла варган, – объяснила Ундина. – Ты должна послушать, как он звучит вместе с органом, Флавия! Просто потрясающе!
В экстазе она сложила ручки под подбородком.
Я вытерла рот, пользуясь этим моментом, чтобы изобразить на лице подобающее неодобрение.
– Пожилые леди так огорчились, – говорил викарий, – что я был вынужден отменить занятие.
– Приношу глубокие извинения, викарий, – сказала я. – Уверена, Ундина тоже сожалеет. Не так ли, Ундина?
– Угу, – подтвердила она. – На всю катушку и от всей души.
Ее глаза в этот момент напоминали глаза голубоглазого тигра – такие же глубокие и опасные. Она меня пугала.
– Что ж, тогда я поеду, – сказал викарий. Он посмотрел мне в глаза, и его взгляд шокировал сильнее, чем слова.
Чары нарушила миссис Мюллет.
– Бегите в свою комнату, мисс, – сказала она. – Я принесу вам чашечку чаю с печеньем.
Викарий потер руки и с напряженной улыбкой удалился. Через несколько секунд мы услышали знакомое поскрипывание дефектных подшипников его «Морриса».
Ундина испарилась, как дым.
– Мы. Вот кому нужен чай, – заметила миссис Мюллет. – А юная мисс пусть остынет у себя и подумает о своих преступлениях.
Я улыбнулась, и миссис Мюллет улыбнулась мне в ответ; потом я хихикнула, и миссис Мюллет тоже, и через секунду мы обе цеплялись за кухонный стол, содрогаясь от хохота.
Потом нас отпустило, миссис Мюллет повторила слово «преступления», и мы опять захохотали.
Никогда в жизни я не чувствовала такой близости с другим живым существом. Сильный и пугающий новый опыт.
– Мне надо наверх, – сказала я. – Отнесу Ундине чай.
Миссис Мюллет покачала головой.
– Я позабочусь об этом, – сказала она. – Бегите и хорошенько изучите мои рисунки.
Именно этим я и планировала заняться. Эта женщина сверхъестественно умна. Такое ощущение, что она обладает всеми силами ведьм из шотландской пьесы, только не хихикает, как они.
Она грандиозна. Да, это слово, которое я пыталась подобрать: грандиозна.
11
Вернувшись в лабораторию, я положила блокнот на стол дядюшки Тара и взяла увеличительное стекло. И снова поразилась проработанности рисунка. Как это бывает у самых талантливых художников, ее зарисовки выглядели так, будто их сделали за пять минут, хотя на самом деле это не так. В них чувствовались благородство и легкость пера, свойственные чернильным рисункам Эрнеста Шепарда в «Винни Пухе».
Например, пальцы покойного майора Грейли – не расслабленные, как можно ожидать у трупа, но слегка согнутые, словно указательный палец снайпера на курке: напряженные в агонии мышцы жертвы отравления – эскиз миссис Мюллет говорил об этом так же ясно, как газетный заголовок.
Она отразила легкую потертость воротника и отпечаток стремительно надвигающейся смерти на коже.
Я облизнула большой палец и перелистнула страницу. Дальше, кроме тела майора, были изображены предметы обстановки: стол, стул, буфет. Банка из-под консервов. Она зафиксировала даже следы рвоты на плитке.
Миссис Мюллет явно побывала там до того, как предприимчивая Мэри Белтер сделала уборку. Побывал ли кто-то еще на кухне коттеджа «Мунфлауэр» между ее визитом и моим, помимо полиции?
Столько вопросов, которые нужно обдумать. Разложить по полочкам. Иногда я хочу, чтобы у меня было две головы, чтобы думать о двух вещах одновременно. Подозреваю, что это величайшее упущение в создании человека.
Внимательно изучая рисунки, я заметила кое-что, не виденное ранее: пятно на полу рядом с рукой мертвеца. Миссис Мюллет набросала его едва заметными движениями карандаша – что-то, по рисунку похожее на вафлю, намек на пересекающиеся линии.
У меня в голове что-то щелкнуло. Следы ног!
Стоило подумать о второй голове, как она действительно у меня выросла. Не знаю, что это – шестое чувство или подсознание, но я вознесла хвалу небесам.
И это сработало! Через секунду мой второй мозг выдал еще одну мысль: я уже видела этот рисунок на обуви, и видела его совсем недавно. Но где?
Отрастив вторую голову, мой мозг фонтанировал вопросами. Подтверждает ли рисунок миссис Мюллет, что она не подметала пол в коттедже «Мунфлауэр»? Станет ли человек фиксировать жизненно важную улику на бумаге и потом уничтожать оригинал? Или уничтожит его в любом случае, осознавая, что никто и никогда не заподозрит его в подобной нелогичности?
Иногда ответов нет. А порой их слишком много.
Разумеется, ответ всегда под рукой. Я покажу рисунок Доггеру.
Легкой походкой Мойры Ширер в «Красных башмачках» я слетела по лестнице и выпорхнула во двор. Не хочу привлекать лишнее внимание и показываться на кухне. Но Доггера в оранжерее не оказалось, не было его и в каретном сарае. Я помчалась к огромным лугам, которые мы называем Висто, – это несколько акров земли, заросшей растительностью и украшенной разрушающимися статуями. Когда-то здесь были безупречные георгианские пейзажи.
Доггера нигде не было. Может, у него очередной эпизод? Хотя он не страдал от них уже много месяцев, это может случиться в любой момент, и в таких случаях Доггер превращается в беспомощное создание, воющее на луну. Пытки и плен во время войны надломили его, и я порой задумываюсь, может ли хоть когда-нибудь наступить исцеление. Фурии не дремлют.
В тот ужасный день, когда я наткнулась на Доггера в садовом сарае и обнимала его, пока он приходил в себя, он повторял одно и то же.
«Меня зовут Шалтай-Болтай. Мое звание – капитан. Мой серийный номер…» – прошептал он, перед тем как упасть мешком на пол, и я убаюкивала его, пока он не уснул. Тогда он проспал восемнадцать часов. Я не хотела тревожить его, поэтому принесла подушки и его старое армейское одеяло из дома и укрыла от ночной прохлады. Утром я всем сказала, что он уехал по делам, что было в какой-то мере правдой. Впоследствии он не помнил ничего из этого эпизода.
Сейчас, охваченная беспокойством, я понеслась обратно в его комнату. Постучала, но ответа не было. Я подергала ручку, и дверь медленно открылась. Я вошла и выдохнула. Пусто.
Я уже собиралась уходить, когда мое внимание привлек клочок бумаги. Точно в середине кровати лежала записка.
Старина Доггер. Излучает приличия каждой клеткой. Слов не слишком много и не слишком мало. Он знал, что я буду беспокоиться за него и первым делом зайду в спальню. И не хотел, чтобы эту записку увидел кто-то другой.
Должна признаться, мне сразу стало любопытно, кто этот друг. Единственный друг Доггера, кого я видела, – это Клэр Тетлок, поразительное создание, знавшее Доггера в другой жизни – давным-давно, как они сказали. Но Доггер вряд ли стал бы советоваться с ней по делу об убийстве палача. Или нет? Посмотрим.