Алан Брэдли – Когда лопата у могильщика ржавеет (страница 33)

– Значит, я тоже буду в это верить, – объявила я.

– Очень мудро, – сказал Доггер и удалился к розам.

Вот оно что. Решение упало на меня, как яблоко на Ньютона.

Я буду хранить секрет отца, думала я, возвращаясь из оранжереи. Но поскольку у меня не может быть добродетельной дружбы с ним, она будет у меня с кем-то другим.

Я подождала, пока Ундина отчалит в Святой Танкред на урок по конфирмации. Тетушка Фелисити настаивала на ее посещениях, невзирая на обстоятельства.

«Эта девочка нуждается в руководстве, – сказала она. – Хотя бы свыше». И она издала свой фирменный сердечный иронический смешок. Мне хотелось удушить ее. Сердечные иронические смешки заставляют меня бить во все колокола от тревоги, даже когда они исходят от членов семьи. Особенно от членов семьи.

Меня заставили сопровождать Ундину на первые несколько занятий. Не спрашивайте почему. Пути Господни неисповедимы. Поэтому я решила пропустить сегодняшний урок. Это дитя не нуждается в вооруженном эскорте.

На первом занятии она промычала: «Ибу сказала, что все священники бьют по пустому ведру».

«Что ж, дитя, – с ласковой улыбкой ответил викарий, – может, и так, но многие обнаруживают, что это ведро наполнено верой».

«И что такое вера?» – поинтересовалась Ундина.

«Это тайна», – сказал викарий.

«Ибу говорила, что все, кто пытаются объяснить что-нибудь, называя это тайной, – проходимцы», – заметила Ундина, скрестив руки.

Викарий бледно улыбнулся и сказал: «Твоя Ибу очень заботилась о тебе, – и добавил, как будто ему в голову пришла запоздалая мысль: – Она что-нибудь еще говорила?»

Я разгадала его стратегию. Он пытался обнаружить скрытые мины, перед тем как продолжить урок.

«Да, – заявила Ундина, расставив ноги и уперев руки в боки. – Она сказала, если Дарвин был прав, почему так получилось, что у Иисуса нет живых потомков?»

«Отличный вопрос, – заметил викарий. – Возможно, со временем мы дойдем до него».

Когда я открыла дверь на кухню, мои мысли на секунду вернулись к отцу, потом внезапно к миссис Мюллет, и тут меня парализовало: что, если она тоже член «Гнезда»?

Охваченная дрожью, я замерла на пороге. Эта мысль никогда не приходила мне в голову, хотя я знаю миссис Мюллет всю жизнь.

Почему бы и нет, подумала я. Она целую вечность рядом с отцом, который вполне может быть самым большим из всех больших колес. И кто заподозрит деревенскую кухарку?

Она такая же невидимка, как и я.

Мой язык зачесался от желания спросить ее, что она выяснила на чаепитии «Ворчливых наседок», но что-то в глубине души заставляло меня осторожничать: делиться секретами с неподходящим человеком смертельно опасно.

Что происходит в голове у этой женщины? Когда инспектор Хьюитт явился допросить ее, она была вне себя от волнения из-за того, что ее подозревают, а потом наедине со мной и Доггером призналась, что это была игра. В ее безумном смехе, когда ее охватили воспоминания, крылось что-то более, намного более глубокое, чем ошибка опознания.

Тем не менее мы поклялись защищать ее. Так или иначе, она могла стать орудием убийства. Если только она не рассказала нам всю правду, тогда это будет нелегко.

Я беззаботно проскользнула на кухню. Миссис М. начищала плиту.

– Эгей, Дживс, – сказала я, – что вы знаете об отравлении морепродуктами?

– Видала раз или два, – ответила она. – В пансионе леди Рекс-Уэлс. В таких больших местах случается, да ведь? Морепродукты отовсюду – от Африки до Занзибара. Рыбные ножи, вилки для устриц, всякое столовое серебро. Само собой, тогда все заметают под ковер. Не хотят сплетен. Помнится, как-то раз нас накормили солониной из Ирландии. Ботулизм, как сказал доктор. Очень плохая штука.

– Расскажите мне о морепродуктах, – попросила я, уже наполовину зная ответ.

– О! Это был не фунт изюма! Повариха приготовила масляных моллюсков, привезенных профессором Майбэнком – ну, этот знаменитый полярный исследователь – аж с Аляски. Двенадцать человек вывернуло наизнанку! Двое умерли, и профессор тоже. Об этом писали в «Дейли Мейл».

– Значит, можно смело утверждать, что вы хорошо знакомы с отравлением морепродуктами, – сказала я без нажима.

– Не меньше вашего, думаю так, – сказала миссис Мюллет, парируя мой вопрос. Она не дура.

– Я не видела это своими глазами до майора Грейли, – заметила я.

– Это точно моллюски? Я подозревала. Его тошнило, как из брандспойта.

– Да. Я сделала химический анализ.

– Я так и знала! Так и знала! Так и знала!

Она сделала глубокий вдох и посмотрела мне в глаза.

– Я кое-что вам принесла.

Она порылась в буфете и достала свою сумку – плоский соломенный мешок для походов на рынок по понедельникам, куда можно было вместить все – от чека до курицы. Покопалась в недрах и выудила блокнот.

– У меня не очень получается, но Альф говорит, я делаю успехи.

Она открыла блокнот на первой странице, и у меня перехватило дыхание. Там во всей своей почившей красе был нарисован карандашом лежащий на полу майор Грейли. Она зафиксировала все мрачные подробности: блеск мертвых глаз, чисто выбритый подбородок с тремя пропущенными волосками у челюсти. Его рот был открыт, и из уголка губ извергалась река слюны.

– На тот момент он был мертв недолго, – заметила я. Слюна испаряется.

– Нет, – прошептала она. – Думаю, в нем еще теплилась жизнь, но он уже не дышал.

Она снова сунула руку в сумку и достала круглое зеркальце из бакелита, имитирующего панцирь черепахи.

– Я поднесла зеркало к его губам… – низко наклонившись, она жестами изобразила, как это делала. – Оно не запотело. Я заплакала. Не удержалась.

Даже сейчас при одном воспоминании об этом миссис Мюллет вздрагивала. Я дала ей время прийти в себя и быстро просмотрела остальные рисунки.

– Вот это да, – сказала я, положив руку ей на плечо. – Выдающиеся рисунки. Вы упустили ваше подлинное призвание, миссис М. Но почему?

– Что почему? – спросила она.

– Зачем вы его нарисовали? Разве вам не было страшно?

– Страшно? – переспросила миссис М. – Я ничего не боюсь, с тех пор как стала взрослой. Это перерастаешь.

– Но почему? – настойчиво повторила я.

– Почему я его нарисовала? А-а-а. – Она испустила долгий вздох, потом наконец сказала: – Любовь или то, что когда-то было любовью, то, что от нее осталось, пускает корни глубоко, как тисовые деревья на церковном кладбище. Никогда не знаешь, что там происходит в глубине. Я знала, что другой возможности не будет. Может, звучит не очень разумно, но со временем вы меня поймете.

– Я понимаю. Совершенно точно. Я чувствую в точности то же самое.

Наверное, это первый раз, когда я употребила слова «в точности», и они прекрасно ощущались на языке – как глоток сидра на террасе в жаркий летний день.

Я обхватила ее руками, и она обняла меня в ответ, а потом отстранилась, как будто пожалела о сказанном.

– Значит, они вам нравятся, – сказала она. – Мои рисуночки…

– Они отличные, – сказала я.

На секунду я почувствовала себя полной дурой. Недавно я ворчала из-за того, что должна иметь дело с убийством без тела, а теперь, на моей собственной кухне, прямо перед моими глазами лежит блокнот с зарисовками места преступления – настолько прекрасными, будто они вышли из-под карандаша Леонардо да Винчи.

А потом мне в голову пришла жуткая мысль.

– Вы показывали их инспектору Хьюитту?

– Нет. Он не спрашивал. А кроме того, он почти обвинил меня в убийстве прямо в лицо. Если бы он глянул на мои рисунки, он бы знал, что я была там, как вы это называете? На месте преступления. Что у меня есть… как это называет мисс Кристи?

– Орудие, мотив и возможность, – сказала я. – У вас могли быть все три составляющие.

– Могли быть – это чепуха на постном масле. Могли быть сапоги всмятку. Мoгли быть в рот не положишь.

– Понимаю ход вашей мысли, – сказала я, – но умы Агаты Кристи и инспектора Хьюитта работают иначе.

– Нет, – ответила она, – ничего не знаю про него, но я взяла несколько ее книжек в библиотеке. Альф говорит, они все одинаковы: прозвучал выстрел… а потом триста страниц с плясками нарядных крестьян.

– Можно взять? – спросила я, положив ладонь на блокнот.

– Возьмите, – ответила она, и у нее дернулся глаз, как будто она подмигнула. – Если он мне понадобится, я попрошу.