Ал Коруд – Секретарь (страница 18)

Теперь тебя атакуют истребители «Фокке-Вульфы», и у твоего самолета есть мертвая зона между фюзеляжем и крылом, куда ни одна из точек огневых, а их четыре у самолета, не достает. А враг знает материальную часть. Враг не дурак! Он технику знает иногда лучше, чем тот, что ею управляет. Поэтому, зная наши мертвые зоны, он, чтобы мы не смогли по нему стрелять, заходил с той стороны один или два раза и уходил, чтобы развернуться и свои пушки направить на нас. И какая хитрость остается, если ты его не можешь сбить, зная, что он сейчас собьет тебя⁈ Летчик бросает машину вверх, вниз, в сторону, не дает противнику прицелиться. Это уловка — да, это выход — да! Надо уметь найти выход из любой критической ситуации.

Как по писаному тетка чешет! Но приятная женщина. Блинами накормила, чаем напоила. Но решаюсь немного обострить ситуацию:

— А что пугало на войне, что страшное помните?

Вот тут бывшая летчица насупилась.

— Напомните, вьюноша, из какой вы газеты?

— Я от комсомола. Мы собираем воспоминания для всесоюзной Книги Памяти, — смотрю героине прямо в глаза. — Там можно будет написать все. Пусть и не сразу.

Если лицо у летчицы еще могло сдерживать эмоции, то глаза — нет. Я точно рассчитал. Она любит риск, но оправданный. Выдыхает:

— Трудно, когда друзья с вылета не возвращаются. Мы же на самом краю ходили. Когда самолет подбивали, и он загорался, у летчика ПЕшки, 7 тонн в нем, до взрыва было всего три минуты, чтобы выпрыгнуть. И все тянули, обгорая, до нейтральной полосы. И там почти горящие или тлеющие выпрыгивали. Наши переходили в наступление и отбивали, спасали летчиков. И у тех, кто горел, после войны был рак крови, очень рано они ушли из жизни.

— Как вы считаете, нужна была вообще водка на войне?

Видимо, ей такой вопрос еще ни разу не задавали. А мне он был интересен всегда. Требовались ли на самом деле наркомовские сто грамм бойцу на войне?

— Сомневаюсь, что тебя за такие вопросы, паренек, по голове погладят. Но раз говоришь, что собираешь правду… Нужна, однозначно! Поясню. Проснулся, приходишь на аэродром и ждешь в готовности. Меховые унты на тебе, носки, краги, куртка, брюки. В 4–5 утра все кажется тяжелым. Вылетаешь на задание раз, второй. Вечером после разбора полета ты устала, ничего уже не хочешь, только отдыхать до утра, пока снова надо будет лететь на боевое задание. Приходишь — в столовой импровизированный стол. И все такое вкусное! А у тебя совершенно нет аппетита! И тут тебе говорят: «Наркомовских сто граммов! Ты выпей и почувствуешь что надо!». И выпиваешь эти сто граммов, начинаешь есть, оживаешь. Если кого-то днем видел горящим, вспоминаешь и горюешь, если увидел сидящим рядом, то радуешься, живешь! В казарме иногда и раздеться не успеешь, так в комбинезоне и засыпаешь.

Меняю пленку в бобине, вот это мы наговорили. Но остался еще один адрес. И на сегодня, пожалуй, хватит. С таким материалом можно начинать искать куратора, а затем работать. Да, начал я проект с дальним прицелом. С подобным предложением тебя точно заметят! Как ни цинично это звучит, но он беспроигрышный. И не понимаю, почему его тогда не реализовали. Были живы ветераны, существовали ветеранские организации, снимались фильмы, песни. Неужели солдатская правда кому-то колола в глаза? Или я недооцениваю маразм советской пропагандистской машины?

Дома меня ждал ужин. Отец опять ездил на рыбалку, потому подавали котлеты из щуки. Батя с Олегом резался в карты, вот страсть у них такая! Я же решил прослушать последнее интервью на свежую голову. Больно уж интересный мне фронтовик попался. И жил он там же, где Наташка, только подъезд другой. А дом тот был непростым, как и его жильцы. Явно дядька из высокого начальства. Его рассказ просто так завернуть не удастся.

— Потом как-то быстро наши части к Германии подошли. Наступление. Сделали прорыв, в линию фронта сделали дырку, и нас туда — хопс… Как прорыв сделали, едем день, второй — не спим. Солнце восходит. У меня глаза слипаются… заснул за рулём… Попал в столб, чуть не убился. Не спать сутками — это тебе не шутки. Тут начали давать указания: «Такой-то населённый пункт — занять! Такая-то часть немцев — уничтожить!» Танки вперед, создают панику… На сорок-пятьдесят километров рывок в тыл к немцам! Мощь! «Тиграм» нас не догнать, средние танки — расстреливаем. Что немцам остается делать — они на нас авиацию. Нас бомбят, «мессеры» гоняются, расстреливают. Обидно под конец войны!

— Нападать на населённые пункты старались утром. Флажками обычно давали команды. Окружаем. Начинают танки, расстреливают всё подряд. Потом мы идем. Я видел лично, как раздетые немцы лезли по водосточным трубам! Только слышишь: «Майн готт, майн готт…» Вдоль дорог стоят с поднятыми руками. Жалкие такие. Только что бились. И вот тебе вроде бы их уже и жаль.

Мне тогда довелось быть возле Рыбалко, моему экипажу доверили охрану. Считай, у меня же медаль — доверяют. У него интересная трость была. Она сверху раскладывалась, и он на нее садился. Рыбалко «грузноватый» такой. Похоже, стоять ему тяжко. То ли ранение, толи ноги у него болели. Помню, как он пленных допрашивал. Один солдат при нём. Немцы шеренгами стоят, машины всю обочину заняли. Он часы взял у одного немца. Тот видать, что-то сказал не то… Смотрю — Рыбалко сложил свою трость-стул, и как даст ему по голове. Такой удар! Немец кровью залился. А Рыбалко ему говорит: «Я бы тебя расстрелял, да война кончилась. Так что живи, солдат». Но я тебе скажу, когда на Прагу пошли, он на головном танке Т-34 ехал. Орел! А мы рванули перед ним, чтоб, не дай бог, его фаустпатронами не подбили. Лихие дела творили. На кураже шли немца добивать.

Внезапно понимаю, что на кухне становится тихо. Даже карты не шуршат

— Ох, там пили! Там я первый раз в жизни попробовал ром. Пьёшь, как воздух глотаешь. Ром встречался зеленоватый и красноватый. Приятная штука. А вот коньяк так себе — дерьмо. Пили там, конечно, по полной программе. Русский солдат, он же не понимает, котелок подставляет — и пока не упадёт, м-да… Пока дорогу разведывали, по пути попали на подземный завод. Смотрим — три двери, охрана. Охрану подозвали — «Ком-ком. Иди, иди сюда!» По загривку одному, другому. Двери железные подорвали. А там столько людей, просто масса! И русские, и разные со всего мира. Мы им показали направление: «Берите чемоданы, набивайте чем хотите. Вы свободны. Там наши части».

— Степан, это что ты такое слушаешь?

Ставлю на паузу и поворачиваюсь к взрослым.

— Воспоминания ветерана.

— Ты откуда их взял?

— Так, сегодня записал.

— Для чего?

— Хотим проект продвинуть по комсомольской линии. Пока ветераны не такие старые и в здравом уме записать больше солдатской правды.

Олег качает головой и скептически хмыкает:

— Кто ж ее разрешит публиковать?

Отец, судя по взгляду, с другом согласен. Тогда я меняю пленку и ставлю интервью летчицы.

— Вот тут иной колёр! Хотя…

— Резать будут, Миша. Кто ж такое из ответственных комиссий пропустит? Зря ты, Степа, все пишешь.

— А для будущего? Правда одна!

Мужики смотрят на меня как-то очень уж внимательно. И видят не школяра, а взрослого человека, имеющего собственное мнение. И что такому скажешь?

— Тогда советую тебе иметь два варианта твоих… интервью.

— Для начальства и для вечности.

Отец улыбается:

— Вот видишь, все сразу схватываешь. Записывать с голоса будешь?

Я вздыхаю, бросая взгляд на часы.

— Теперь уж только завтра.

Неожиданно Олег приходит на помощь:

— Тогда я тебе после работы пишущую машинку принесу. Ты вроде на ней умеешь?

Я не знал, мог ли стучать на ней Несмеянов, но мне в прошлой жизни не раз приходилось. Так что радостно соглашаюсь.

— Спасибо. Тогда я пошел уроки учить.

Так за столом чуть и не уснул. Уже в кровати нежданным гостем притаскивается мысль: а ведь ты сейчас меняешь историю, говнюк!

Глава 8

Первые шаги

Кузнецову поймал после уроков. Во время перемен она со мной общаться категорически не желала, подбрасывая полешек в огонь девичьих пересудов. Внезапно я стал остро интересен однокашницам. Так бывает. Женщинам всегда любопытно, почему именно за этим мужчиной начинают увиваться чужие барышни? Что они нашли в нем такого-этакого. Как только ты женишься, на тебя тут же обращает внимание вся женская половина коллектива. И здешние школьницы не исключение.

Опять же, поправка в эпохе. Существенная часть вчерашних гимназисток к двадцати уже замужем. Это какое-то маниакальное стремление побыстрее захомутать мужика и самой убиться в быте. Ведь обычно после выполнения «супружеских обязанностей» заводится ребенок со всеми сопутствующими проблемами. Замуж выходят в основном за парней постарше. Те уже как-то устроились в жизни, имеют работу и планы на жилье. Хотя некоторые дожидаются из армии одногодок. Вот только не всем парням хочется из огня да в полымя. Едва почуял свободу послу муштры и на тебе! К тому же люди на службе меняются. Сам по себе помню.

Я внимание старшеклассниц показательно игнорил. А вот не для вас мой пирожок рос! Но сказать по правде, больше побаивался себя. Больно уж шибало гормонами. Сами посудите. В пору молодости ты рос с этим ощущением постепенно, а тут как обухом по голове. Так что лучше перебдеть и с барышнями по улицам под ручку не кататься. Впереди экзамены и студенческие годы. Там и оторвемся! Все-таки неплохо в этом плане быть «ботаником». Но я из данной благополучной категории трагикомически выбыл. Впредь буду умней!