Ал Коруд – Секретарь (страница 17)

— Первым моим боевым крещением на фронте было отступление. Командир взвода забегает туда, где мы жили, и говорит: «Боев, все. Давай пошли, догоняй. И забери, пожалуйста, мой вещевой мешок тоже». Я сцепил свой вещмешок и его, повесил. А у меня была винтовка трехлинейная, Мосинская, я ее к телу прижимал, а рукой уже до вещмешков достать не мог. На тот момент я весил сорок девять кило, а рост мой ведь всего сто пятьдесят девять. Взвод ушел, а я их догнать не смог. Сзади гремит, сверху мессеры, страху натерпелся. Наши думали, что погиб.

Слушал я и дивился. Где подвиги? Внезапно понимаю, что в таком виде интервью подавать нельзя. Ну а что ты, дурак, думал, война бывает разная! Так что придется мне иметь две версии. Для будущего и для сегодняшнего дня. И вот тут пригодится Кузнецова. Она должна знать, что можно и что нельзя подавать начальству.

— Получалось так, что на курсах днем занимаемся, а ночью нас куда-нибудь в оборону отправляют. А бывало, что целые сутки в походе проводили. То есть мы готовили людей и одновременно мы входили в резерв дивизии. Мы сутками шагали. Так вот, значит, мы спали на ходу. Втроем собираемся: два держат под руки, а ты, средний, идешь и спишь. Особенно я говорю, была тяжелая обстановка в районе Курской битвы, пока мы стояли в обороне. Вроде нормально было: сколько-то часов отстоишь, приходишь в землянку, дрыхнешь там. Там тебя и накормят, и 100 грамм дадут. В обороне было очень хорошо.

Понимаю, что пора задавать наводящие вопросы. А то погрязнем в бытовых мелочах, а материала на сдачу с гулькин нос.

— Ранило меня в Польше. Танк там стоял немецкий на краю деревни. А мне срочно к своим надо. Я ж после курсов уже младший лейтенант и комсорг. Ребят подбодрить перед наступлением обязан. Прохожу в одном месте, смотрю, стоит наша пушка «сорокопятка». Командир из нашего батальона говорит: «Ради бога, Прыткин, не ходи по дороге. Давай пробирайся огородами». Я такой: «Сколько тут идти?» Он мне сказал, что еще около получаса. А вот тут тебе минут десять ходу и там будешь. Как только забежишь за угол дома, сразу прыгай в траншею. Она там вырыта. И вот я не успел выскочить, выйти из-за угла дома, где я должен был затем прыгнуть в траншею, как вдруг слышу щелчок, и мимо меня снаряд пролетает и попадает в стоящее рядом большое дерево, но меня все же ранило.

Прихожу к командиру орудия. Он мне сделал сам перевязку, и потом за эту руку боролись пять военных госпиталей. Все было раздроблено. Рука висела. В Польше я попал в первый госпиталь, Минск-Мазовецкий, мне хотели ее отрезать и все, потому что, пока я добирался, видимо, началось заражение. Мне в госпитале и сказали несколько врачей: «Жизнь тебе мы спасем — ампутируем руку». Я в слезы, заплакал, говорю: «У меня дома старики, брат-инвалид. Я единственный кормилец». Я пришел в сознание на вторые сутки. Потом меня в Калинковичи, Мозырь повезли. В общем, спасли мне руку. Долго ходил я с гипсом.

Прыткин останавливается и крутит кистью передо мной.

— Долго я ее восстанавливал.

Я не выдерживаю и спрашиваю:

— Про подвиги есть у вас что?

Хозяин криво ухмыляется.

— А что подвиги? Тут иногда такое случается, что только верить в Господа остается. У меня столько интересных моментов было, когда меня действительно он спасал. Я, значит, ушел комсомольцем, вступил в партию, мне еще не было 18-ти лет. Мамка же, верующая была. Я уходил, она мне силком повесила крестик. Я никак не хотел его носить, прямо заплакал. И вот с этим крестиком меня сколько раз спасала жизнь! Однажды мы только вышли из боя, как нас положили в какой-то сарай. Это было зимой, топили русскую печь. Дверь открывалась вовнутрь. И вот одни спали, дремали, а кто-то топил. Мне вдруг захотелось пойти на улицу, это было часа в два ночи. Мороз. Я выхожу, смотрю: печка горит, дрова наложены и Ваня, который должен был топить печь, дремлет. Я качнул его: «Слушай, ты, елки-палки, что делаешь? Смотри за печью». Он: «Все, все, все». Я вышел на улицу до ветру, и в этот момент вдруг снаряд разорвался! Наш сарай загорелся, все закричали. Видно, дрова упали, и дверь солдаты открыть не могут, потому что она вовнутрь открывается. Я на улице был, попытался помочь. Кое-как открыли, но жертв много было. А я вот остался живой.

— Еще случай уже в наступлении был. Послали меня строевую записку в штаб дивизии отнести. Я пошел, все сдал, на обратном пути начался артобстрел. А я боялся самолетов. Видимо, первое отступление, которое в феврале сорок третьего было, меня впечатлило. Артобстрела я меньше боялся. Думаю: «Елки-палки, возвращаться по дороге — много времени займет. А я сейчас огородами». Бегу, смотрю — забор стоит. Я через забор полез. А документы лежали в сумке от патронов немецких. У нас были тряпочные сумки, а у них железные. Они закрывались. Я в этой сумке все время документы, какие были, носил. Туда дождик не попадал. Ее бросишь — не помнется. И когда через забор стал пролазить, я опустился с одной стороны, а сумка на той стороне забора осталась. Я повис на заборе, качаюсь. Вдруг снаряд разрывается, и меня волной столкнуло. Прихожу к роте, а туда уже тоже попало два снаряда, и погибли люди. И место, где мой окоп был, разнесло вдребезги.

Теперь история, когда я уже был младшим лейтенантом в Польше. До Польши мы форсировали Западный Буг. Мне команду дали из человек двадцати — двадцати пяти. Моей задачей было подготовиться к наведению переправы. И вот, значит, я-то по глупости поднимаю своих солдатиков, говорю: «Вперед, ребятки». Только не успел встать — автоматная очередь. На меня тут пехотинец набросился и прикрыл собой. Но мы выжили. Он меня потом отругал за то, что по моей команде чуть ребята не погибли.

Или вот однажды в Польше вышли мы из боя. Сильно потрепало наш батальон. Это я уже про стрелковый, а не про учебный батальон 645-го полка говорю. Легли мы отдыхать: командир батальона Куренко, новый замполит, парторг Миронов и я. Постелили накидки. Это было в августе, тепло. И вдруг, значит, часа в три ночи или часа в четыре прибегает связной, нас вызывает политотдел. Катышев, Миронов встали, а я лежу. Вдруг связной опять подбегает: «Товарищ младший лейтенант, вас ждут». Я поднялся, пробежал, может быть, метров сто-двести, и тут позади меня раздается взрыв: снаряд попал в то место, где мы лежали, и убил замполита. Вот если бы я еще немного полежал там…

Прыткин в какой-то момент остановился, дернулся к холодильнику и достал оттуда початую бутылку водки, налил рюмку, перекрестился и выпил.

— Извини, тебе не предлагаю, ты тимуровец. Но вспоминать ребят, что там в земле остались тяжко. Прошел бой, а их бедолаг убитых стаскивают в большую воронку как дохлую скотину. Кого-то кусками собирают. И вот уже вместо веселых ребят, с кем еще утром перешучивался, лишь холм землицы остался. Извини, тяжко.

Я не знал, что делать, но такое интервью точно не взлетит.

— Может, ордена покажите.

Михаил Трофимович отмер и запрыгал на месте:

— Награды? Награды есть.

Он метнулся в комнату и вскоре вынес оттуда хорошо пошитый коричневый костюм. Видимо, надевает на праздники. Там и были выложены все награды: два ордена — Отечественной войны I-й и Красной звезды. И медаль висела сбоку.

— За что?

— Этот за Польшу, Отечественной уже в госпитале выписали. Но больше всего горжусь медалью «За отвагу». То форсирование нам дорого далось. Мы же саперы, всегда впереди. И лезешь ведь в ледяную воду, куда деваться. А немец начинает кидать мины. Страшно. В реке обломки, трупы плывут, вода уже красная от крови. А во мне такая ярость клокочет! Врешь — не возьмешь! Ну и прыгнул в воду, пример показать остальным. Я уже комсоргом был. Так наших переправили на тот берег. Комбат все это дело видел и представил. Даже в газете обо мне писали.

Голос Трофимыча дрожит, как и рука с рюмкой. Мне же не по себе. Разбередил человека.

Слава комсомольским богам, вторым ветераном была известная в городе летчица. К различного рода интервью привыкшая, как и к тому, что требовалось от нее в речах. Получилось пусть и прилизанный, но рассказ, что показать никому не стыдно. Но, признаться, был удивлен, что женщины летали и на пикирующих бомбардировщиках Пе-2. В голове почему-то память лишь о «ночных ведьмах» на фанерных самолетах.

— Страшно вам было?

— Абсолютно нет! Нам было по 18–19. Отчаянные, уже принимавшие не одно решение самостоятельно, мы были готовы к самым сложным испытаниям. Авиация — это сплошные испытания! Никакого чувства страха! Чувство неудовлетворения — да! Чувство непонимания обстановки — да! Сложность в ориентировании — да! Потому что на карте одно, а когда взлетаешь — на местности другое. Лесов нет, деревень нет, дорог много. Думаешь: как же ориентироваться⁈ Старики говорили: «Мы тоже терялись». Опыт, практика позволила объять и это, казалось бы, необъятное и победить незнание за счет практического опыта полетов.

— Интересно.

— Не то слово, молодой человек! Вот считай, по теории вероятности Эйнштейна в одно и то же место снаряд не попадет. Значит, куда идет строй куда — где разрывы и огонь или туда, где свет и все ясно⁈ Туда, где пекло. Только ушел из одного района — а там уже рвутся снаряды. А ты там, где они только что разорвались и осколки еще сыплются на обшивку самолета. Это хитрость, расчет, ум, опыт⁈ Да!