Акстиния А – Чертежи для урагана (страница 3)

Я смотрела на его спину. На то, как ровно он дышит. На часы Patek Philippe, которые валялись на тумбочке рядом с моим дешевым браслетом из бисера.

Я знала, кто такие люди вроде него. Это были люди, которые решали вопросы деньгами и юристами. Для них такая ночь была либо развлечением, либо ошибкой, которую нужно замести под ковер. А я была той самой пылью.

Если я останусь, он посмотрит на меня трезвыми глазами и увидит проблему. Угрозу его стерильному миру. Он предложит денег, чтобы я исчезла. И это унизит меня больше, чем любое предательство.

Я не могла позволить ему меня оценить. Я не могла позволить ему превратить мою уязвимость в транзакцию.

Я выбрала побег.

Я оделась, стараясь не шуметь. У зеркала остановилась. На шее красовалось пятно, которое трудно было списать на укус комара.

На спинке кресла висело его худи. Черное, кашемировое, невероятно мягкое на ощупь. Оно стоило, наверное, как моя годовая зарплата. Я натянула его на себя. Оно пахло им — кедром и морской солью. И было таким огромным, что я могла бы спрятаться в нем от всего мира.

На тумбочке лежала моя заколка. Розовый пластиковый крабик с блестками. Я потеряла её еще в баре. Он… он её подобрал?

Я сунула крабика в карман худи. Контрибуция за моральный ущерб. И напоминание о том, что даже в идеальных системах бывают сбои.

Я вызвала сбой сканера умного дома и выскользнула на улицу.

Я плакала в самолете. От страха, от стыда, от того, что мое желание свободы обернулось таким хаосом.

Но где-то глубоко внутри, под слоями паники, жила одна маленькая, предательская мысль.

Я помнила, как он обнимал меня. Как его руки, такие сильные и такие осторожные, держали меня, когда я дрожала. Он не пытался меня взять. Он пытался меня сохранить.

Я не знала только одного. Что он тоже не спал.

И что человек, который привык контролировать весь мир, только что понял, что не может контролировать свое сердце. И он уже начал меня искать.

ГЛАВА 2. Музей хаоса и тропическая ловушка

Часть 1. Вика. Москва. Ноябрь.

Мой будильник не умеет играть джаз. У него нет мягкого нарастающего света, имитирующего рассвет, и он точно не знает мелодий из фильмов Вуди Аллена. Мой будильник весит пятнадцать килограммов (каждый), пахнет молочным печеньем, ванильным шампунем и требует немедленного признания его верховным правителем планеты Земля.

— Мам. Кот застрял в холодильнике.

Над моим лицом нависает Лев. Его светлые волосы торчат во все стороны, как у маленького Эйнштейна, который всю ночь решал теорему относительности. Под глазами залегли тени — видимо, от ночных размышлений о несправедливости мира, где коты не имеют права спать в морозилке. У него мой нос — маленький, с веснушками, которые уже проступают даже в ноябре. И его глаза — зеленые, с тем самым прищуром, от которого у меня каждый раз сжимается сердце.

Я открываю один глаз. Второй открывать опасно — туда может попасть деталь от Лего, которую Марк разбрасывает по квартире с методичностью серийного убийцы.

— Лев, солнышко, — хриплю я, пытаясь сесть. Мои мышцы протестуют. Три года материнства превратили мое тело в карту боевых действий: растяжки на животе, темные круги под глазами, руки, которые стали сильнее, чем у любого штангиста, потому что таскать двоих детей одновременно — это олимпийский вид спорта. — Коты не застревают в холодильниках. Они туда не влезают.

— Этот влез. Он хотел стать мороженым.

Я сажусь на кровати и смотрю на свою крепость. Съемная двушка в спальном районе Москвы, на окраине, где дома похожи на серые бетонные коробки, поставленные друг на друга уставшим архитектором. За окном — ноябрь. Голые березы качаются на ветру, их черные ветви царапают свинцовое небо. Снег еще не выпал, но воздух уже пахнет зимой — морозом, угольным дымом и сыростью.

Здесь пахнет ванильным детским шампунем, пригоревшей овсянкой (я опять отвлеклась на перевод) и безусловной любовью, которая заполняет каждый кубический сантиметр пространства. Стены мы покрасили сами — светло-голубым, потому что Лев сказал, что это цвет неба, а Марк добавил, что это цвет океана. На стенах — рисунки близнецов: кривые дома, солнце с лицом, собаки с шестью ногами. Это не дом с обложки журнала. Это крепость.

На кухне Марк уже устроил диверсию: он построил башню из подушек и пытается водрузить на вершину плюшевого крокодила по имени Бублик. Марк — моя копия: темные волосы, веснушки, упрямый подбородок. Он хмурится, и между бровями появляется складка — точь-в-точь как у него.

Лев тем временем открыл холодильник и обнаружил там кота. Не нашего — у нас нет кота. Соседского. Рыжего, наглого и абсолютно довольного жизнью среди банок с детским питанием.

— Кш! — говорю я коту. — Это не твой дом.

— Он сказал, что он теперь наш, — серьезно сообщает Марк. — Он сказал, что у нас пахнет колбасой.

Я вздыхаю и начинаю жонглировать сковородками. Овсянка, бананы, молоко. Завтрак чемпионов по выживанию. Мои руки двигаются на автопилоте, пока голова пытается просчитать бюджет на месяц: аренда, детский сад, еда, коммуналка. Фриланс приносит копейки, но я гордая. Я сама. Я справляюсь.

Пока я помешиваю кашу, звонит телефон. Аня. Моя лучшая подруга, которая осталась в Москве и работала в офисе, где пахло тоской и принтером.

— Виииика! — орёт она в трубку так, что у меня закладывает ухо. — Ты не поверишь!

— Аня, у меня кот в холодильнике, один близнец строит башню, второй кормит кота колбасой. Во что я должна не поверить?

— Ты выиграла грант! Семейный тур на Пхукет! Две недели, всё включено, перелёт, отель, завтраки!

Я замираю с ложкой в руке. Овсянка медленно сползает обратно в кастрюлю.

— Аня, я не участвовала ни в каких конкурсах.

— Участовала! Помнишь, полгода назад ты заполняла анкету на сайте того туристического агентства? Ты ещё сказала, что это развод, но заполнила, потому что там была галочка «я согласна на обработку персональных данных», а ты всегда ставишь галочки, даже если не читаешь!

— И что?

— И они разыграли среди всех, кто поставил галочку! Вика, это судьба! Это знак! Тебе нужен отдых! Детям нужно море!

Я смотрю в окно. За стеклом — серое московское небо, голые деревья, лужи, в которых отражаются огни фонарей. А где-то далеко — океан. Пальмы. Солнце.

Море. Пхукет. Океан.

Я не позволяла себе думать об этом три года. Я не гуглила его имя. Я не смотрела корейские новости. Я вычеркнула ту ночь из памяти, как вычёркивают ошибку в коде — быстро, решительно и с надеждой, что никто не заметит.

Но мне некуда деться от его лица в собственном доме.

Когда Марк хмурится, я вижу эту упрямую складку между бровями. Когда Лев задумывается, он чуть прищуривается — точно так же, как он. Когда они смеются, у них появляются те же ямочки на щеках.

Марк и Лев — это два маленьких зеркала, в которых отражается тот самый мужчина из пентхауса. Каждое утро я просыпаюсь и вижу его. Каждый вечер я укладываю его спать.

— Мам? — Лев дёргает меня за рукав. — Ты опять задумалась про грустного дядю?

Я вздрагиваю.

— Какого дядю, солнышко?

— Того, у которого мы взяли чертежи. Помнишь? Он был грустный. Мы должны вернуть ему чертежи.

Моё сердце сжимается. Дети не помнят его лица — они были слишком маленькие. Но они помнят что-то. Может быть, запах кедра и морской соли. Может быть, ощущение безопасности. Может быть, просто интуитивное знание, что где-то есть человек, который является их частью.

— Полетим, малыши, — шепчу я, обнимая их обоих. Они пахнут молоком и детством. — Мы полетим к слонам.

Потому что я не могу вечно прятаться от собственного прошлого. И потому что мне действительно нужен отдых. Хотя бы две недели, чтобы не думать о дедлайнах, не переводить инструкции к мультиваркам в три часа ночи и не бояться, что завтра меня выселят из этой квартиры.

Я не знаю, что меня ждёт на Пхукете. Но я знаю одно: я больше не одна. У меня есть два маленьких урагана, которые защитят меня от любого шторма.

Даже от того, который я сама создала три года назад.

Часть 2. Дохён. Пхукет. Январь.

Богатые люди не отдыхают. Они просто меняют географическую локацию для своих неврозов.

Я сидел на террасе отеля «The Shore» на Пхукете и смотрел, как Андаманское море меняет цвет с бирюзового на изумрудный. Воздух был густым, влажным, пах солью, тропическими цветами и солнцезащитным кремом. Где-то вдалеке кричали обезьяны, а над головой проносились яркие птицы — красные, синие, желтые, как ожившие драгоценные камни.

Рядом, за столиком, восседала Юна. Моя… бывшая невеста.

Точнее, уже бывшая. Я расторг помолвку сегодня утром, пока она спала. Не было скандала, не было слёз, не было долгих объяснений. Просто записка на тумбочке: «Извини, это не сработает. Счёт за отель оплачен».

Юна проснулась, прочитала записку и устроила истерику, достойную оскаровской номинации. Она кричала, что я разрушаю многомиллиардное слияние наших семей. Что мой отец будет в ярости. Что её отец подаст в суд. Что я эгоист и нарцисс.

Она была права. По всем пунктам.

Но мне было плевать.

Юна была идеальной невестой. Дочь председателя крупного конгломерата. Красивая — высокие скулы, безупречная кожа, длинные черные волосы, уложенные так, что ни один волосок не выбивался из прически. Умная, безупречно воспитанная. Она знала, как вести себя на приёмах, как улыбаться камерам, как молчать, когда нужно молчать.