Акстиния А – Чертежи для урагана (страница 2)

Улыбка, в которой было слишком много зубов — белоснежных, ровных, словно клавиши рояля. И взгляд, который оценивал меня не как личность, а как ресурс.

— Вы здесь одна? — спросил он на безупречном английском с легким сеульским акцентом.

— Со мной мои экзистенциальные кризисы, — ответила я, не отрываясь от бокала. — Очередь большая.

Пока я отвернулась, чтобы сбросить звонок от бывшего (он все еще пытался объяснить, почему я «неправа, что уехала»), Минджун что-то сказал бармену.

Когда я сделала глоток из нового бокала, мир дал трещину.

Сладко. Тошнотворно, химически сладко. Язык онемел мгновенно, словно его обложили ватой, пропитанной сиропом. Гравитация отключилась. Пол накренился, и океан за окном вдруг оказался подо мной.

Меня опоили.

Эта мысль пришла не как озарение, а как ледяной гвоздь, вбитый в основание черепа. Инстинкт самосохранения, который я годами глушила вежливостью и желанием быть «хорошей девочкой», проснулся и заорал.

— Мне… в туалет, — выдавила я, цепляясь за стол.

— Я провожу, — его рука легла мне на талию. Тяжелая, собственническая. Пальцы сжались слишком крепко.

— НЕ НАДО!

Я рванула к выходу. Коридор отеля превратился в резиновый тоннель. Стены были отделаны темным деревом и зеркалами, в которых мое отражение множилось, искажалось, расплывалось. Огни смазались в неоновые полосы — красные, синие, фиолетовые.

Я бежала, не чувствуя ног, натыкаясь плечами на стены. В голове билась одна мысль, как сирена: не дай себя поймать. Не дай себя сломать.

Я не помню, как долго бежала. Помню только тяжелую дубовую дверь в конце коридора. Дерево темное, почти черное, с металлическими вставками цвета старой бронзы. Я врезалась в нее плечом, ожидая сопротивления, но она поддалась. С легким, почти издевательским щелчком.

Я ввалилась внутрь и рухнула на прохладный мраморный пол.

Здесь пахло кедром, морской солью и абсолютной, стерильной пустотой. Это был запах человека, который не пускает в свою жизнь никого.

Вилла была огромной. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на океан, который в лунном свете казался расплавленным серебром. Стены — гладкий бетон цвета мокрого асфальта. Пол — черный мрамор с прожилками золота, который отражал лунный свет, создавая иллюзию, что я лежу на звездном небе.

Мебели почти не было. Огромный диван темно-серого цвета, низкий и угловатый. Стеклянный столик с одной-единственной книгой. Торшер с мягким светом, который отбрасывал круг на полу.

Ни фотографий. Ни лишних вещей. Ни следов жизни.

Это был не дом. Это был бункер.

И в ту секунду, теряя сознание, я подумала, что это самый безопасный запах в мире.

Часть 2. Дохён. Анестезия успеха

Четырнадцать часов совета директоров — это место, где душа медленно умирает под гул кондиционеров и шелест финансовых отчетов.

Я сидел во главе стола из черного ореха — длинного, гладкого, как поверхность озера в безветренный день — и слушал, как финансовый директор объясняет, почему падение акций — это «стратегическая коррекция».

Кан Дохён. Тридцать два года. CEO «Kang Holdings».

Я высокий — метр восемьдесят семь, с широкими плечами и телом, которое я поддерживаю в форме не из тщеславия, а из необходимости. Бег каждое утро в пять, силовые тренировки три раза в неделю. Не потому что хочу нравиться женщинам, а потому что контроль над телом — это единственный контроль, который у меня остался.

Лицо, которое журналы называют «лицом корейской мечты». Высокие скулы, острая линия челюсти, темные глаза, которые смотрят на мир с холодной отстраненностью. Черные волосы, которые я стригу каждые две недели у одного и того же мастера в Каннаме.

На мне костюм от Brioni — темно-синий, почти черный, сшитый по моим меркам в Милане. Белая рубашка с идеальными складками. Галстук цвета бордо, заколотый серебряной булавкой. Часы Patek Philippe на запястье — не для понтов, а потому что отец подарил их мне на двадцатипятилетие, и я ношу их, как кандалы.

Когда совет наконец закончился, я не стал прощаться. Я просто встал, застегнул пиджак и вышел.

— Вызывай вертолет, — бросил я Мин-су. — Я на Чеджу.

Моя вилла на утесе была моим бункером от людей. Я купил этот участок три года назад, снес стоявший там старый рыбацкий домик и построил то, что архитекторы называли «шедевром минимализма», а я называл «местом, где меня никто не найдет».

Черный мрамор, панорамные окна, умный дом, который знал мой распорядок дня лучше меня самого. Здесь не было лишних вещей. Здесь не было хаоса. Здесь была только тишина, которая звенела в ушах.

Я вошел в дом, сбросил пиджак на спинку дивана и направился в спальню.

Но вместе с приглушенным светом, который умный дом включил автоматически, до моего слуха донесся звук.

Шум воды. В моей личной ванной.

Я замер. Моя система безопасности стоила дороже, чем этот дом. Сюда не мог попасть никто.

Я толкнул тяжелую стеклянную дверь. Матовое стекло с гравировкой волн мягко рассеивало свет, создавая иллюзию, что я вхожу в облако.

И мой безупречно выстроенный мир дал трещину.

На мраморном полу лежала девушка. Мокрая, дрожащая, в прилипшем к телу летнем платье цвета морской волны. Волосы — темные, длинные, мокрые — прилипли к щекам. Кожа горела неестественным, лихорадочным румянцем.

В руке она судорожно сжимала мою запасную зубную щетку, словно это было единственное оружие во вселенной.

— Кто вы? — мой голос звучал тихо, но в нем было столько стали, что обычно люди начинали заикаться. — Как вы сюда попали?

Она моргнула. Медленно, как сова, которую разбудили днем. Её зрачки были расширены до предела, занимая почти всю радужку. Зеленые глаза с длинными ресницами, в которых плескался страх и что-то еще — что-то отчаянное.

Она посмотрела на меня не со страхом. Она посмотрела на меня так, будто я был миражом.

— Ты опоздал, — выдохнула она на русском.

Я знал русский. Достаточно, чтобы понимать бизнес-партнеров. Но эта фраза… Она прозвучала не как обвинение. Она прозвучала как молитва.

Вещество в её крови срывало все защитные барьеры. Я видел это по дрожи в её руках, по тому, как она не могла сфокусировать взгляд. Она искала спасения от жара, который сжигал её изнутри. От мира, который пытался её сломать.

А я, в своей черной рубашке, с ледяным выражением лица, оказался тем самым льдом.

Я должен был вызвать полицию. Я достал телефон. Логика кричала: угроза, вторжение, протокол.

И в этот момент она сделала шаг вперед. Один, неуверенный шаг, и её ладонь легла мне на грудь. Прямо на сердце.

Её рука была горячей, влажной, дрожащей. Пальцы тонкие, с коротко остриженными ногтями, без лака. На безымянном пальце — крошечное кольцо с бирюзой.

— Холодный, — прошептала она, и её пальцы зарылись в мои волосы.

Логика сгорела дотла.

Все мои правила, все мои границы, вся моя стерильная жизнь, которую я выстраивал годами, чтобы не чувствовать боли, рассыпались в прах от одного этого прикосновения. В её уязвимости было больше силы, чем во всех моих миллиардах на счетах.

Она не хотела моих денег. Она не хотела моей власти. Ей просто нужно было, чтобы её кто-то удержал, пока мир рушится.

Я уронил телефон. Экран треснул.

Я обнял её. И это был ураган, который влетел в мое стерильное убежище и навсегда изменил его архитектуру. Впервые за тридцать два года я почувствовал, что живу.

Часть 3. Вика. Утро после конца света

Мое утро началось с ощущения, что внутри черепной коробки поселился кузнечный оркестр, и дирижер требует биса.

Я открыла глаза. Над головой был потолок из черного дерева с встроенной подсветкой, которая мягко пульсировала в такт моему пульсу. Не мой потолок.

Я повернула голову. Рядом, на смятых простынях из черного шелка, спал ОН.

Скулы. Ресницы. Плечи, которые, кажется, занимали половину кровати. И абсолютно голая спина, покрытая легкой тенью от волос.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Даже во сне его лицо было напряженным, словно он решал какую-то сложную задачу. Темные брови чуть сдвинуты. Губы сжаты в тонкую линию.

Воспоминания обрушились не просто плитой, а целым зданием.

Бар. Минджун. Сладкий яд. Бегство. Дверь. «Ты опоздал».

О боже. Я, Виктория Смирнова, девушка, которая панически боялась потерять контроль над собственной жизнью, провела ночь с незнакомцем в чужом бункере!