Aksinya ren – Завод пропавших душ (страница 4)

– Там? Да старые шахты. Завалило их давно. Кому они нужны? Только крысам. И какой-то мути, что там из труб течёт, если прорвёт, думаю, нам всем пиздец. Но я в этом не шарю.

Лёша кивнул, делая вид, что ему это неинтересно, а сам жадно запоминал каждую деталь.

– А много таких мест тут? Заваленных и ненужных? – Да по всему заводу. Он же старый. Гнилой. Начальство постоянно что-то замуровывает, чтобы проблем не было. Никому не нужны лишние глаза.

Лёша слушал и незаметно осматривал стены, пытаясь представить, где могут быть эти "замурованные" места. Он собирал информацию.

Через пару дней, когда Лёша в очередной раз вернулся после "тренировки", Громила встретил его у входа в каморку. Он ничего не сказал, лишь внимательно посмотрел на мальчишку, а потом, когда Лёша проходил мимо, с неожиданной силой дал ему под дых и в затылок.

– Болтать меньше надо, сопляк, или хочешь, чтобы я тебе ножом язык отрезал? – глухо произнёс Громила, и в его голосе не было злости, только суровое предупреждение. – Стенам не всё равно, что ты им рассказываешь. И что они тебе.

Лёша потёр затылок и сплюнул образовавшуюся жидкость во рту от удара. Он понял. Громила что-то просёк. Но собранная информация того стоила, ведь он надеялся сбежать отсюда рано или поздно. Он лишь крепче сжал кулаки. Здесь каждый шаг был минным полем, каждая ошибка учила его осторожности.

Первое время его называли «мусором», «слабаком», «сопляком» – обычные бандитские клички для новичков, ещё не доказавших свою «полезность». Один из таких «курсов» (чтобы быть полезным) был посвящён взлому замков. В глубоком подвальном помещении, его учили быстро понимать коды замков, их внутреннюю механику и взламывать их подручными средствами: скрепками, проволоками, отточенными кусочками металла. Лёша, как всегда, первое время старательно делал вид, что учится, долго копался, хмурился, издавал звуки разочарования. На самом деле, он уже давно овладел этим искусством, его тонкие пальцы чувствовали каждую пружинку, каждое движение штифта, а его ум, словно машина, мгновенно считывал комбинации. Но показывать это сразу было опасно.

Его обучал немолодой, но и не старый бандит по кличке Косой, с вечно полуприкрытым глазом.

– Ну давай, мусор! – хрипел Косой в темноте. – Слышишь? Щёлкает? Или только в голове твоей?

Лёша молчал, сосредоточившись на звуках внутри замка. Затем, в полной темноте, раздался лёгкий щелчок. Замок открылся. Лёша демонстративно, с небольшой задержкой, чтобы его "успех" не выглядел слишком уж лёгким, вышел из темноты. Его шаги были бесшумны, и Косой, привыкший к неуклюжести новичков, даже не услышал его приближения. Когда Лёша встал прямо перед ним, Косой резко дёрнулся и встретился с Лёшей взглядом. Серые глаза Лёши казались пустыми провалами в сумраке. В них не было ни страха, ни радости, только холодная, звериная проницательность. От мальчика, только что вышедшего из непроглядной тьмы, веяло чем-то чужим, опасным.

– Вот же… Проклятый! – выдохнул Косой, его голос был полон неожиданного испуга. Он даже отшатнулся немного.

Лёша, уставший от постоянных прозвищ, не сдержался.

– Я не Проклятый! – Я Лёша! Или сопляк! Но не Проклятый!

Косой, опешив от такой дерзости, разозлился. – Ах ты, мерзкий кусок говна! Забыл, кто тут главный?!

Он ударил его в скулу, отбросив мальчишку к стене. Лёша рухнул, но тут же вскочил, стиснув зубы. Боль была привычной. Он видел лишь расплывающуюся перед глазами фигуру Косого. Когда он, потирая кулак, сделал шаг вперёд, чтобы продолжить "воспитательную" работу, Лёша, словно невзначай, выставил ногу, поставив крошечную подножку. Косой, не ожидавший такого, споткнулся, его огромная фигура потеряла равновесие, и он с глухим ударом рухнул на бетонный пол, смачно выругавшись.

– Твою мать! Что за.… – он попытался встать, озираясь, не понимая, что произошло. Его взгляд снова упал на Лёшу. – Ну точно Проклятый!

Косой отмахнулся, не стал разбираться, списав падение на "проклятие". Так и закрепилось за Лёшей его новое прозвище. Оно стало его неофициальным именем, частью его нового "я", потому что в этом мире всё необычное считалось либо проклятием, либо знаком. И Громила явно склонялся к первому.

Физическая подготовка была на выживание. Утро начиналось не с завтрака, а с побоев, чтобы разбудить тело. Лёшу заставляли отжиматься до рвоты, бегать по холодному, грязному полу до тех пор, пока ноги не отказывали, поднимать тяжести, которые были почти равны его собственному весу, отбивать ноги и уже руки о ствол дерева. Мышцы горели, рвались, но Громила не принимал отговорок. Он бил, пинал, швырял Лёшу об стену, если тот хоть на секунду замедлялся.

– Запомни, сопляк: сила – это всё! – хрипел Громила, когда Лёша падал, выбивая из него остатки воздуха. – Бей первым, думай никогда, иначе сдохнешь!

Когда уроки выходили за пределы комнаты. Его вытаскивали в полутёмные, вонючие подворотни, где другие бандиты, те, что казались Лёше горами мяса, учили его драться. Это не было искусством, это была грязная, первобытная схватка. Удары в пах, в горло, ломание пальцев, давление на болевые точки. Каждый фингал, каждая ссадина, каждый сломанный зуб были частью этого обучения.

– Слёзы – это блевотина! Кровь – это язык, на котором тебя поймут! – рявкал Громила, смазывая Лёшины раны какой-то едкой мазью, которая жгла сильнее, чем сами удары. Эти слова въедались в сознание, становились частью его нового кодекса.

Громила закончил, откинув тюбик в сторону с отвращением.

– Блядство! Эти раны… похер им на эту ссаную мазилку! Проклятый, тебя даже эта штука не берёт! Иди к Доктору, я не нянька за тобой ухаживать, много чести!

Лёша поднялся. Тело ныло, но разум уже отключил боль. Он вышел из комнаты, и ноги сами понесли его по знакомому маршруту, словно на автопилоте. Он знал, куда идти.

И вот он снова в душной, полутёмной "операционной". Запах гнили и антисептика стоял, оседая на языке. Лёша, весь в свежих синяках и ссадинах после очередного "урока", уже лежал на одном из столов, пока Доктор обрабатывал его раны. Он был странной фигурой в этом мире. Невысокий, худощавый, лицо узкое, на глазах очки. Он двигался медленно, но точно. Его идеально выглаженный белый халат, несмотря на окружающую грязь, был безупречен. От него всегда пахло чем-то приятным – свежими травами и мятой.

– Вы с Катей похожи, Проклятый, – пробормотал Доктор, увидев, как Лёша его разглядывает. – Прекрасно терпите боль, хотя ей недостаёт твоей покорности.

Лёша резко дёрнулся. Боль от ран отозвалась острой вспышкой, но он проигнорировал её. Его рука, быстрая как молния, вцепилась в ворот Доктора, сминая тонкую ткань.

– Ты её не трогай. Или я тебя…

Доктор даже бровью не повёл, а рука, державшая скальпель, поднялась к сонной артерии Лёши. Холод стали коснулся кожи.

– Не угрожай, Проклятый, пока твоя "угрожалка" не выросла. – Поверь мне. Я забочусь о Кате. На ней нет ни одного синяка.

Лёша замер. Слова Доктора прозвучали правдиво. Он медленно разжал окровавленные пальцы, отпуская ворот халата. Доктор педантично поправил халат, разглаживая складки. Его взгляд скользнул по испачканному кровью вороту. Он достал из кармана крошечную, чистую салфетку и брезгливо вытер ею остатки крови со своих тонких пальцев.

– Можешь идти, Проклятый. – Голос Доктора стал чуть холоднее, теперь в нём звучала раздражённая требовательность. – И постарайся не марать меня своей кровью в следующий раз.

Лёша спрыгнул со стола. Доктор немедленно отвернулся и направился к раковине и начал тщательно, почти маниакально, вымывать руки, словно пытался смыть не только кровь, но и любое прикосновение к "Проклятому". Когда Лёша выходил из "операционной", Доктор уже вернулся к шкафу, внимательно разглядывая какое-то медицинское приспособление, словно его никогда и не существовало, а неприятный инцидент был уже забыт.

Несмотря на большое количество ран и ушибов, на нём всё заживало «как на собаке», поэтому «уроки» возобновлялись быстро, без возможности полностью восстановиться. Стрельба была отдельной пыткой. Сначала ему давали тяжёлые, неуклюжие пистолеты, отдача которых выбивала его из равновесия. Руки немели, пальцы дрожали, но он должен был попадать. Громила требовал точности, скорости и хладнокровия. Он учил Лёшу не просто стрелять, а убивать. Быстро. Чисто.

Однажды, во время такого "урока", мишени мелькали особенно быстро, а Бурый, тот самый громила, что учил Лёху бить по дереву, стоял чуть позади и справа от него, комментируя каждый выстрел.

– Быстрее, мазила! Медленно, рукожоп! – его голос гремел над ухом.

Лёша поднял пистолет, его руки, казалось, держали чудовищно тяжёлый кусок свинца. Он прицелился в силуэт, что мелькнул вдали. Выстрел. Пуля ушла чуть в сторону.

– Мазила! – рявкнул Бурый, подходя ближе, чтобы ткнуть его пальцем в бок.

В следующий момент, когда Бурый был совсем рядом, Лёша резко дёрнул рукой, словно пистолет сам выскользнул. Раздался ещё один выстрел. Пуля со свистом просвистела мимо головы Бурого и вонзилась ему в плечо. Он взвыл, схватившись за ранение, и рухнул на колени.

– Твою мать! Что за… мразь! Ты смерти ищешь?!

Лёша смотрел на пистолет в своей руке, изображая испуг.

– Я… я не знаю! Он… сам выстрелил! Отдача… я же ещё не умею! – его голос дрожал, но за дрожью скрывалась расчётливая мысль.