Aksinya ren – Завод пропавших душ (страница 3)

Он подошёл к Кате и осторожно потряс её за плечо. Она приоткрыла глаза, сонные, непонимающие.

– Я пошёл, – шепнул Лёша. – Меня отведут… походить. Я скоро вернусь. – Ты точно придёшь? – прошептала она, уже просыпаясь по-настоящему.

– Тётя приходила. И я приду. Всегда. «Чего бы мне это ни стоило», – добавил он про себя, уже отступая к двери.

Громила злился. Но ждал. И, словно удовлетворённый тем, что Лёша не заплакал, развернулся и пошёл по коридору. Лёша подбежал, стараясь идти быстро, не оглядываясь.

– Ну что, пошли. Проверим, насколько ты храбрый, – пробормотал Громила себе под нос.

Катя больше не спала. Она ждала.

Сначала сидела, глядя в темноту. Рукой пыталась нащупать куклу, с которой раньше спала, но её не оказалось рядом. Она искала её глазами, поднимала одеяло. Пусто. Её больше нет.

– Тётя, я куклу потеряла! – почти со слезами на глазах и с привкусом горькой микстуры выдавила она.

Потом – прыгнула с кровати. Стало одиноко.

Но страх понемногу отступал, превращаясь в странную, упрямую решимость.

Она стала играть с шиной. Не смогла поднять. Пнула её, от обиды сказав: – Вот ты глупая шина, вот буду сильной как Лёша и кину тебя в стену!

Потом она притащила к умывальнику стул. Залезла, тяжело дыша, и впервые увидела своё отражение – настоящее. Не в воде, не в металлической поверхности, а в стекле.

Причёска растрепалась. Косички расплелись. Тётя говорила: «Даже в самом мрачном месте девочка должна быть красивой.»

Катя аккуратно расплела волосы. Начала заплетать заново. Пальцы путались. Не получалось. Но она не плакала. Снова и снова пробовала, напрягая руки, напрягая память. И, наконец – криво, неровно, но получилась одна косичка.

Она была счастлива. Сильно. И горда собой – очень.

И тут… снова дверь.

Открылась резко и так же резко закрылась. От неожиданности Катя упала со стула, больно ударившись. Но даже не обратила внимания. Она вскочила и побежала.

В дверях стоял Лёша.

Он не был похож на себя. Глаза тусклые. Лицо – опухшее. Взгляд в пол. Губа разбита, из носа текла кровь. Он стоял, шатаясь, будто даже не понимал, где он.

Стек на пол.

Катя испугалась. Сильно. Но вспомнила, как Тётя лечила их.

Она бросилась к узлу с вещами, вытащила одну из рубашек и принялась вытирать кровь с его лица. Быстро, как могла. Не плакала. Руки дрожали, но она всё делала правильно.

Лёша молчал. Просто смотрел на неё. В его взгляде снова появлялся свет.

Катя гладила его по плечу. Как он её.

А потом всё повторилось.

Страх. Боль. Шок. Дверь. Ночь. Ожидание. Удары. Одежда в крови. Один стул. Один стол. Холод. Одна косичка, которая получалась всё лучше.

И так – днями. Неделями. Годами.

Глава 3 Проклятый

 Дни после того, как Тётя "представила" их Громиле, слились для Лёши в один долгий кошмар. Годы шли. Они жили вместе, мир вокруг них разделился. Днём каждого забирали для своих "уроков", и они не пересекались. Только глубокой ночью в их комнате наступала хрупкая тишина. Это было единственное время, когда брат и сестра могли говорить, делиться тем, что им не давало спать.

Катя перебирала пальцами потрёпанную медицинскую схему.

– Мне сегодня показывал Доктор, как кровь сворачивается, – тихо произнесла она. – И почему у одних раны затягиваются, а у других гноятся. Всё дело в… иммунитете.

Лёша хмыкнул, рассматривая свои забинтованные костяшки.

– А Громила говорит, главное, чтобы зубы крепкие были. И удар. Иммунитет от удара не спасёт.

Катя посмотрела на него серьёзным взглядом.

– От ножа тоже. Но Доктор говорит, что можно всё исправить, если знать, куда резать.

– Лёша, – подскочив, она повернулась к нему. – Я вот никак не пойму… Доктор – это потому что он лечит.

Лёха внимательно слушал. – Ну да, Кать. Доктор он и есть Доктор.

– А почему тогда Громила – это Громила? – Катя нахмурилась ещё сильнее, её детская логика спотыкалась об это прозвище. – Он же не громит ничего, хотя громит, конечно, как и все другие громилы, но чаще только орёт и драться любит.

Лёша встал, потянулся, словно маленький хищник, и посмотрел на сестру с видом бывалого знатока.

– Потому что, Кать, – из всех громил, что я знаю здесь, он самый большой Громила.

Катя задумалась, потом медленно кивнула. В этом, пожалуй, был смысл. Если кто-то самый большой в чём-то, то он и есть это что-то.

Она придвинулась ближе, её голос стал почти шёпотом. – Лёша… как думаешь, она нас совсем забыла? Тётя?

Лёша сжал губы. Он всегда становился жёстче, когда речь заходила о ней.

– Забыла. Конечно, забыла. Кто ж не забывает то, что выкинул? – Но… она ведь как-то сказала, что вернётся. – Люди много чего говорят. Особенно когда хотят, чтобы от них отстали.

Молчание.

– А что там, за стеной? – спросила Катя спустя время.

Лёша представил себе то, что видел сам, пробираясь по улицам, но приукрасил для неё.

– Там… там много домов. И не такие грязные. И, наверное, еды больше. Мне один раз показали конфету. Огромную. – Он расставил руки широко, показывая размеры.

– Правда? – в её голосе промелькнул интерес. – А что такое конфета?

Лёша замялся. Он сам не знал точно, что это такое. Слово "шоколад" он слышал пару раз, когда подслушивал разговор Громилы по телефону – тот что-то говорил о "шоколадных конфетах". Вот и предположил.

– Правда, – ответил он уверенно, пытаясь представить себе вкус. – Это… что-то очень вкусное. Большое и сладкое.

– Мы однажды… выберемся. И съедим самую огромную конфету.

Сам он не мечтал об этом, ему было всё равно. Он говорил это, потому что сестра хотела это услышать, и это было для него важнее всего.

Катя прижалась к нему. – Я боюсь, Лёша.

– Я знаю, – прошептал он, обнимая её. – Я тоже. Но мы здесь. Вместе. И так будет всегда.

Именно в эти мгновения, когда их детские, искалеченные души обнажались друг перед другом, они находили силы дышать в этом аду.

Но с каждой ночью их разговоры о пройденном обучении становились всё короче, реже. Вместо рассказов о дне, Лёша, стиснув зубы, что-то упорно записывал в свою тетрадь, цифры и схемы, вечно что-то считал. Он становился жёстче, словно облицованный гранитом, но с сестрой старался быть сдержанно мягким, насколько это вообще было возможно. Катя же, дрожащими пальцами обхватив колени, училась контролировать свои эмоции, сжимать их внутри, как того требовали новые правила.

Уроки Лёши начались без промедления и без сантиментов.

Он был всего лишь ребёнком, но его тело, пусть и маленькое, стало объектом для грубой, безжалостной лепки. Громила поручил его одному из своих подручных, здоровенному, немногословному парню по кличке Бурый, чьи кулаки были размером с Лёшину голову.

Первые тренировки были кошмаром. Бурый заставлял Лёшу снова и снова бить ногами по толстому стволу старого дерева, которое росло на задворках цеха. Тонкие, детские кости гудели от боли, кожа стиралась в кровь, но Бурый не позволял останавливаться.

– Бей, сопляк! Бей! Пока не почуешь, что оно тебе ничего не сделает! Чтобы нервы уснули, понял? – рычал он, его голос был глухим, как удар молота.

Лёша бил, стиснув зубы, чувствуя, как боль нарастает с каждым ударом, а потом странным образом притупляется, сменяясь онемением. Он учился превращать свои ноги в оружие, набивая их, чтобы отбить нервные окончания, сделать их нечувствительными к боли.

Пока Бурый, тяжело дыша, перематывал ему кулаки или осматривал раны на голенях, Лёша умело разговорил бандита. Он никогда не спрашивал прямо. Он просто бросал случайные, невинные вопросы, наблюдая за реакцией.

– А что там, за этой стеной? – спросил он как-то, указывая на глухую кирпичную кладку.

Бурый, сплюнув на землю, пожал плечами.