Акили – Мелодия огня и ветра. Том 2 (страница 1)
Акили
Мелодия огня и ветра. Том 2
Часть 1
27. Лучший день, последний день
Солнце уже было в зените, когда Сюн пришёл в приграничный городок. Стоило войне уйти отсюда на три месяца, как он снова расцвёл, а люди вернулись в свои дома, будто ничего и не было. Прибрались в комнатах, смахнули пыль с обеденных столов, собрали урожай с огородов, открыли лавки с товарами. Теперь принимают посетителей, работают в мастерских… выжившие люди.
И хотя земли Редаута вплоть до Железной крепости были объявлены во время перемирия нейтральными, Сюн рисковал, придя сюда в одиночку. Никто не мог и не хотел полагаться на слово императора, но это перемирие было необходимо всем, и пока война действительно остановилась.
После похорон князя Венмина Вэй остался в Ванлинде заниматься делами: заботиться о людях, оставшихся без крова, набирать новых воинов для войска. Все понимали, что перемирие может закончиться раньше, но точно не продлится ни днём дольше оговорённого. А потому все набирались сил так жадно, как жаждущий пьёт воду перед походом в пустыню.
За подготовку музыкантов к войне отвечал лично Хранитель Долины. Вэй хотел, чтобы этим занялся брат, но Сюн попросил отпустить его к границе пораньше. Дядя Аксон наверняка бы не согласился. После случившегося в Данале он бы предпочёл запереть Сюна в Долине и не выпускать до конца войны, и Сюн это знал. Потому он пришёл к Вэйлину и обрисовал несколько надуманных причин… в которые Вэй, разумеется, не поверил. Видя, с какой снисходительностью смотрит на него брат, Сюн на миг замолчал и сказал просто:
– Дай мне уйти. Считай, что я умоляю.
Вэй тяжко вздохнул.
– В день, когда тебе придётся меня умолять, я подам в отставку с должности твоего брата. Делай, что считаешь нужным. Только прошу, будь осторожен. Не маленький уже, сам всё понимаешь.
Возможно, в глубине души Вэйлин знал, что Сюн рано или поздно всё равно сделает, как задумал, только в следующий раз даже спрашивать не станет.
Они уговорились, что Сюн будет путешествовать тайно. Он сменил свои белые одежды на более простой дорожный наряд и надел плащ с капюшоном, под которым спрятал меч и флейту.
Плащ Лань. На плече всё ещё был вышит пушистый одуванчик.
За время перемирия Сюн обошёл все места, где жили редаутские беженцы, все приграничные города и деревни. Остался последний городок и последний день. Завтра снова начнётся война. И хотя разум подсказывал, что Сюн ищет не там, сердце настаивало. Он так и бродил по оживлённым улицам, вглядывался в лица, не решаясь спросить напрямую. Может, хотел обмануть сам себя?
– Молодой человек, ждёте кого? – внезапно спросили его. – Может, купите для неё?
Сюн поднял глаза и увидел цветочницу. На её локте болталась корзина с эдельвейсами. Сюн по привычке покачал головой, как всегда делал на рынке. Очень уж часто ему что-то предлагали. Цветочница оказалась на удивление ненавязчивой, пожала плечами и пошла дальше. Сюн остался стоять посреди дороги, а перед глазами всё ещё белели нежные эдельвейсы, так похожие на те, что растут на горе Аи. Он встрепенулся и хотел окликнуть цветочницу, но…
– Сюн?
Сердце замерло. Он резко обернулся и тут же увидел в нескольких шагах от себя девушку в дорожной одежде и шляпе. Сквозь разрезы струящейся на ветру вуали проглядывали хорошо знакомые черты и улыбка.
– Лань…
Они стояли и молча смотрели друг другу в глаза, пока вокруг сновали прохожие. Ветер трепал их волосы, поднимал дорожную пыль и шелестел полотнами. Где-то в стороне грохотали колёса повозки, звенела сбруя, смеялись дети, продавец зазывал к лотку, чей-то посланник пронёсся мимо – жизнь не останавливалась.
Но между ними воздух звенел от молчания, словно тонкая струна. Пространство сжалось до одной точки – до взгляда, в котором было
Вскоре они уже сидели на постоялом дворе перед оживлённой дорогой и наблюдали за проходящими людьми. Лань теребила в руках чашку с чаем, к которому так и не притронулась, и он остыл. Сюн сделал глоток из своей и тоже опустил.
– Будто ничего и не было, – произнесла наконец Лань, глядя ясными глазами на прохожих.
– Да, – кивнул Сюн. Оба они знали, сколь глубоки эти слова.
Сюн мельком глянул на Лань и понял, что она изменилась. Тогда в Железной крепости он не мог разглядеть в темноте, насколько повзрослело её лицо, изменилась фигура, какими тонкими стали запястья. Наверное, Сюн тоже изменился. Оба они уже не были прежними. И всё же их глаза смотрели друг на друга будто из прошлого и улыбались.
– А я знала, что ты придёшь. Отчего-то казалось, что ты неподалёку.
– Ты ждала меня здесь?
– Да. Хотела вернуть. – Лань достала из мешочка на поясе деревянную флейту с янтарной бусиной и положила перед Сюном на стол. – Долго она у меня гостила. Спасибо тебе за неё… и за всё.
Сюн взял в руки флейту, и она показалась ему чужой. Когда-то он не расставался с подарком матери, а теперь смотрел на флейту словно на совсем другой инструмент… инструмент, на котором играла Лань. Сюн заметил, что в её мешочке лежит ещё одна флейта, взгляд ухватил кончик из чистого золота.
– Хотела бы я выполнить и другое обещание, но уже не успею, – вздохнула Лань.
– Ты про картину с горой и озером?
– О, ты помнишь? – воодушевилась Лань.
– Мы поклялись тогда на мизинцах. Да, я помню, – с мягкой улыбкой кивнул Сюн.
– Ох, что за ребячество это тогда было! Мизинцы! – Лань закрыла лицо ладонями, как будто ей стало очень стыдно, но Сюн видел, что это притворство. Лань всё так же ребячилась.
– Разве? А мне понравилось, – подыграл он ей.
Медовый глаз выглянул сквозь растопыренные пальцы с виноватым выражением. Лань отняла ладони от лица.
– Как же обидно. Я так хотела показать тебе то озеро. Но отсюда целых пять дней пути пешком. Жаль, что мы встретились так поздно. Но ничего, погуляем здесь. Хотя в Аматэ интересней. Ты был там когда-нибудь?
– Столице Редаута?
– Ага.
– Не доводилось. Хотя я иногда про неё вспоминал. Всё думал, почему она так называется. Похоже на женское имя.
– А это и есть женское имя. Существует легенда, что основатель столицы был из кочевого клана, и небо наделило его талантом строителя. Однажды ему приснился сон о большом городе – настолько блистательном и прекрасном, что мог бы стоять на небесах. Проснувшись, строитель объявил, что отправляется в путешествие. Он хотел отточить мастерство, достойное возвести такой город, и обессмертить своё имя на небесах. Все очень любили строителя, а потому многие поверили в его мечту и отправились с ним. Но сколько бы секретов и навыков мастер ни постигал, он всё ещё был недоволен и так и не заложил ни единого камня.
Прошло много лет. Надежды его спутников оборачивались разочарованием, и друзья, родные, ученики – все покидали его. Пока рядом не осталась всего одна ученица – Аматэ. Когда они начинали путешествие, ученица была ещё ребёнком, но с годами превратилась в прекрасную женщину. Она всей душой верила в мечту своего учителя и возлюбленного. Но годы шли, и хворь завладела Аматэ. Однажды мастер взглянул на её измождённое лицо, седые волосы и морщины вокруг глаз и понял, что в погоне за несбыточным мастерством и бессмертием пропустил так многое в своей жизни. Но Аматэ бесконечно доверяла любимому и его мечте о блистательном городе. И тогда мастер выбрал живописное место и начал строить. Он вложил в строительство всё мастерство, ради которого стольким пожертвовал, и хотя город получился красивым, это не был
– Интересная история. Теперь я действительно хочу увидеть столицу.
– Ах, это… – замялась Лань. – Не получится. Тот город сгорел давным-давно. Нынешняя столица просто названа тем же именем.
– Ох, жалко.
– В конце концов, имя – это всё, что осталось от этой истории. Даже имя мастера забыто. Он начал путешествие с тщеславия и в конце концов отказался от него. Подарил бессмертие не себе, а возлюбленной.
– Но стоило ли оно того – бессмертие имени, которое не повидало и самой жизни. Не лучше ли было эти годы прожить с кланом и любимой, положить свой талант на службу людям, чем в погоне за призрачным городом в одиночестве карабкаться на вершину и не создать ничего?
– Возможно, в конце жизни он так и думал. Только уже было поздно.
– Пока они жили, не было поздно… пока
Лань и Сюн посмотрели друг на друга. До того пристально и со смыслом, что вскоре от неловкости отвели глаза.
– А… знаешь, основатель Ванлинда ведь тоже назвал столицу в честь своей жены – Кины.
– Правда?
– Я только что вспомнил об этом. Но там нет такой красивой истории. Просто имя.
– Если он назвал в честь жены целый город, то, должно быть, очень любил её. Любовь – сама по себе история.
– Наверное, ты права, – улыбнулся краем губ Сюн, украдкой заглянул в медовые глаза и окончательно расслабился.
Это всё ещё была Лань. Его Лань, с которой Сюну всегда было так легко и хорошо. Они сидели и болтали о простых вещах, будто снова нежились на солнце на вершине горы Аи. Ни один из них не заговорил о войне, о будущем. Казалось, сегодняшний день – это всё, что у них есть.