Aki Latus – Счетовод (страница 24)

— Далеко ещё? — просипел он в очередной раз.

— Вон там, — я махнул рукой в сторону переулка. — За углом.

— Если за этим углом окажется ещё один угол, я лягу прямо здесь и сдохну. И вам, молодой человек, придётся объяснять городской страже, почему труп бывшего судьи валяется посреди мостовой.

— Не дождётесь, — буркнул я, хотя сам еле передвигал ноги. — Вас даже черти не берут, герр фон Хаген.

— Это потому что я с ними судился и выиграл, — огрызнулся он. — Лет тридцать назад. С тех пор они меня обходят стороной. Боятся повторения.

Я невольно усмехнулся, представив этот процесс. Интересно, как выглядит иск к Повелителю Бездны? И кто выступает свидетелем со стороны ответчика?

Особняк Канцлеров в столице я видел только однажды, лет пять назад, и тогда он произвёл на меня гнетущее впечатление. Огромное, мрачное здание из тёмно-серого камня, с узкими окнами-бойницами и тяжёлыми дубовыми воротами, оно больше напоминало крепость, чем жилой дом. Дядя говорил, что его строил ещё прапрадед, который всерьёз опасался осады прямо в центре столицы.

Сейчас, подойдя ближе, я понял, что здание ничуть не изменилось. Разве что ворота теперь были не дубовыми, а коваными, с затейливым узором, и начищены до блеска. Над входом красовалась новая вывеска: «Торговый дом Шумахер и К.».

— Солидно, — прокомментировал фон Хаген, разглядывая вывеску. — Шумахер, значит. Слыхал я о нём. Богат, как гномий король, и хитрожоп, как... ну, вы поняли.

— Утешили, — вздохнул я.

— Я не утешаю, я предупреждаю. С такими людьми надо держать ухо востро. Даже если они пустят вас на порог.

— А если не пустят?

— Тогда будем ночевать под дверью. У вас ведь уже есть опыт?

Я решил не уточнять, какой именно опыт он имеет в виду, и шагнул к калитке. К моему удивлению, она оказалась не заперта. За ней открылся мощёный двор, где двое работников разгружали телегу с какими-то тюками, а третий мыл экипаж — не наш старый, раздолбанный, а настоящий городской дормез, с рессорами и мягкими сиденьями.

Я ожидал, что меня остановят, спросят документы, а потом, вероятно, попытаются вытолкать взашей. Но работники только скользнули по нам равнодушными взглядами и продолжили заниматься своими делами. Видимо, здесь привыкли к разному люду.

Парадный вход был закрыт, но боковая дверь — та, что вела, судя по всему, в конторские помещения, — оказалась распахнута настежь. Оттуда доносились голоса, звон монет и запах свежего кофе.

Я вошёл.

Внутри всё изменилось. Когда я был здесь в прошлый раз, особняк напоминал склеп — тёмный, пыльный, с затянутыми паутиной углами. Теперь же это было совершенно другое место. Стены выкрашены в светлые тона, полы начищены до блеска, везде горели магические светильники, создавая ровный, приятный свет. Вдоль стен стояли шкафы с книгами и папками, за длинными столами сидели писари и счетоводы, склонившись над бумагами. Пахло чернилами, кофе и деловой суетой.

Посреди всего этого великолепия стоял он.

Я узнал Шумахера сразу, хотя никогда его не видел. Это был мужчина лет пятидесяти, с пышными усами, которые в столице носили разве что гвардейские офицеры да купцы старой закалки, и животиком, перетянутым дорогим бархатным камзолом. В руках он держал чашку с дымящимся кофе и что-то объяснял молодому приказчику, тыча пальцем в разложенную на столе карту.

Приказчик кивал, заискивающе улыбаясь, и делал пометки в блокноте.

— ...а в Корнберг пойдёт обоз с тканями, — говорил Шумахер. — Там ярмарка через две недели. Успеем? Успеем. Лошадей сменить на почтовой станции, не жалеть. Если Демидовы попытаются перебить цену — сразу дать знать. У них сейчас не до того будет, но подлянки я от них жду в любом случае...

Услышав фамилию Демидовых, я невольно напрягся.

Шумахер, видимо, заметил краем глаза две грязные фигуры, застывшие на пороге его конторы. Он поднял голову, окинул нас быстрым, цепким взглядом, и на лице его не отразилось ровным счётом ничего. Ни удивления, ни брезгливости, ни любопытства.

— Господа? — спросил он вежливо, но с той интонацией, которая ясно давала понять: «Если вы пришли просить милостыню, то ошиблись дверью». — Чем могу вам служить?

Я шагнул вперёд, чувствуя себя нашкодившим псом, которого привели показывать ветеринару.

— Эмиль фон Канцлер, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Это родовой особняк моей семьи. Я… мне нужно где-то остановиться на несколько дней.

Шумахер моргнул. Поставил чашку на стол, жестом отослал приказчика, который тут же испарился, и снова уставился на меня. Теперь в его взгляде появился неподдельный интерес.

— Канцлер, значит, — протянул он. — А я, знаете ли, уже заждался. Думал, кто-нибудь из ваших объявится. Но не ожидал, что в таком виде.

Я внутренне приготовился к самому худшему. Сейчас он скажет, что договор аренды заключён на десять лет вперёд, что он здесь хозяин, а мы можем ночевать в подворотне. И ведь будет прав!

— Дядя сдал вам особняк, — сказал я, стараясь не показать, как мне стыдно. — Я знаю. И я не претендую на ваши комнаты. Но может быть, есть какая-то каморка для прислуги? Или чердак? Мы не помешаем.

Фон Хаген сзади тихонько фыркнул.

Шумахер смотрел на меня ещё несколько секунд, а потом вдруг расхохотался. Громко, от души, хлопая себя по ляжкам.

— Каморка для прислуги! — выдохнул он сквозь смех. — Чердак! Ох, насмешили, господин фон Канцлер. Насмешили!

Я стоял, не понимая, что происходит. Шумахер отсмеялся, вытер выступившие слёзы и шагнул ко мне, протягивая руку.

— Простите, молодой человек, — сказал он уже серьёзно. — Не сдержался. Но вы бы видели себя со стороны! Два оборванца, один из которых — наследник древнего рода, просятся на чердак в собственном доме. Это же анекдот!

Я пожал его руку, всё ещё пребывая в лёгком ступоре.

— То есть... мы можем остаться?

— Можете? — Шумахер удивился так, будто я спросил, можно ли дышать воздухом. — Господин фон Канцлер, это ваш дом. Я тут всего лишь арендатор. Конечно, вы можете остаться. Более того, я настаиваю, чтобы вы заняли лучшие комнаты. Восточное крыло полностью свободно, я его не использую. Там вас никто не потревожит.

Я открыл рот, чтобы поблагодарить, но Шумахер уже повернулся и гаркнул куда-то в глубину коридора:

— Герта! Герта, иди сюда, мать твою за ногу!

Из боковой двери выскочила дородная женщина в переднике и чепце, с таким свирепым выражением лица, что я невольно отступил на шаг.

— Чего орёшь, ирод? — рявкнула она, уперев руки в боки. — Людей пугаешь!

— Вот, — Шумахер ткнул в нас пальцем. — Господа Канцлеры. Наши постояльцы, можно сказать, хозяева. Восточное крыло, комнаты для гостей. Быстро навести там порядок, натаскать воды, приготовить ванну. И обед чтобы через час был. Лучший обед, поняла?

Герта окинула нас с ног до головы оценивающим взглядом. Я ожидал брезгливости или хотя бы удивления, но она только кивнула и тут же убежала, на ходу раздавая указания невидимым помощникам.

— Прошу прощения за супругу, — Шумахер подмигнул. — Она у меня строгая, но хозяйка отличная. Через час будете как огурчики. А пока — пойдёмте, господа. Есть разговор.

Он повёл нас по коридору, мимо деловито снующих служащих, мимо открытых дверей, за которыми виднелись кипы бумаг и склонённые спины писарей. Мы поднялись на второй этаж и оказались в небольшом, но очень уютном кабинете. Шумахер указал на кресла, сам сел за стол и разлил по чашкам кофе из серебряного кофейника.

— Пейте, — сказал он. — Кофе хороший, южный. Мне его специально возят, по три золотых за фунт. Сделано из зёрен, которые макаки собирают на скалах, и я серьёзно! Цены бешеные, но вкус — пальчики оближешь.

Я взял чашку, сделал глоток и чуть не застонал от удовольствия. Горячий, крепкий, с едва уловимой горчинкой — после ночлежки и ледяной воды это был напиток богов. Фон Хаген рядом причмокнул и сразу потянулся за добавкой.

Шумахер наблюдал за нами с довольной улыбкой.

— А теперь, — сказал он, когда мы немного пришли в себя, — рассказывайте. Я слышал, у вас с Демидовыми война?

Я поперхнулся кофе.

— Откуда...

— Голубчик, — Шумахер развёл руками. — Я купец. У меня уши в каждом порту и глаза в каждой канцелярии. Вы подали иск, Демидовы ответили, потом было какое-то мировое соглашение... А вчера вечером по городу поползли странные слухи. Что у младшего Демидова, того, который в суде присутствовал, приключился удар. Прямо в особняке. Лежит, не встаёт. А судья Грубер, слышно, слёг с сердечным приступом. Врачи говорят, сильное магическое истощение, будто он за одну секунду столько энергии потратил, сколько за всю жизнь не накапливал. И ещё — у всех, кто был в той комнате, когда открывали папку с мировым соглашением, странные головные боли. Спрашивается, с чего бы это?

Я молчал, глядя в чашку. Фон Хаген кашлянул и отвернулся к окну.

Шумахер смотрел на меня выжидающе. Потом усмехнулся и покачал головой.

— Ладно, не хотите — не рассказывайте. Я не настаиваю. Но знайте: я в этой игре на вашей стороне.

— Почему? — спросил я прямо.

— Потому что ненавижу Демидовых, — просто ответил Шумахер. — Лет десять назад они меня чуть не разорили. Подставили с контрактом, засудили, отжали два склада с товаром. Я тогда еле выкарабкался. И поклялся, что если когда-нибудь представится случай им насолить — не упущу.