Aki Latus – Счетовод (страница 26)
— Читайте.
Я развернул лист. Почерк дяди — крупный, размашистый, с нажимом.
«Эмиль. Ты гений. Родовой совет в шоке. Варгус предлагает памятник. Рихтер напился и требовал назвать твоим именем первенца, когда женится. Я запретил — пусть сначала найдёт, на ком жениться.
Договор с Воронцовыми одобряем. Высылаю доверенность на подписание. Деньги на расходы высланы отдельно.
Возвращайся с победой. Дядя.
P.S. Герман узнал, что ты спас розы. Теперь он тебя любит больше меня.»
Я перечитал письмо дважды. Потом ещё раз. И вдруг расхохотался.
Сидел на кровати, в одной рубахе, лохматый, невыспавшийся, и хохотал как сумасшедший. Фон Хаген смотрел на меня с беспокойством, явно решая, не хватил ли молодого Канцлера удар.
— Всё хорошо, — выдохнул я наконец, отсмеявшись. — Всё просто замечательно.
Я откинулся на подушку, глядя в потолок. За окном уже светало, где-то пели птицы, в доме пахло свежим хлебом и кофе.
Лиза исчезла, растаяла, как и положено сну.
Но её тепло — то, которое я чувствовал во сне, — казалось, всё ещё оставалось на моей груди.
— Завтра идём к Воронцовым, — сказал я, закрывая глаза. — А сегодня — спать.
— Уже сегодня, — поправил фон Хаген. — Сейчас шесть утра.
— Тем более.
Я повернулся на бок и провалился в сон.
На этот раз без сновидений.
Цена предательства
Утро после сытного обеда и долгого сна — штука обманчивая. Кажется, что мир вокруг стал добрее, солнце светит ярче, а вчерашние проблемы рассосались сами собой, как утренний туман над рекой. Я сидел в гостиной восточного крыла, допивал уже третью чашку шоколада — Герта варила его так, что пальчики оближешь, — и с блаженством ощущал, как жизнь потихоньку налаживается.
Фон Хаген расположился напротив с газетой в руках и очками на носу, время от времени комментируя вслух особо интересные, с его точки зрения, новости.
— ...а тут пишут, что в Гильдии алхимиков новый скандал. Представляете, молодой человек, глава гильдии продавал лицензии на производство любовных зелий направо и налево, а они, оказывается, с побочным эффектом — у дам потом неделю нос чешется.
— Увлекательно, — отозвался я, не особо вслушиваясь.
— Не то слово. Я бы на месте пострадавших подал коллективный иск. Лет двадцать назад я вёл похожее дело — про гномов, которые продали партию бракованных топоров. Так они потом пять лет выплачивали компенсации, пока...
Он не договорил. В дверь постучали.
Я напрягся. Фон Хаген отложил газету.
— Войдите, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Дверь открылась. На пороге стояла Герта. Вид у неё был странный — смесь раздражения, любопытства и лёгкого испуга, что для этой железной женщины было редкостью.
— Там это... — начала она, запнулась и махнула рукой в сторону коридора. — Короче, господин хороший, там к вам тип пришёл. Страшный, длинный, с фингалом под глазом и руками трясущимися. Говорит, по делу. Я его на порог пускать не хотела, но он сказал, что вы его знаете и что он от Демидовых.
У меня внутри всё похолодело. Длинный. Тот самый, что прыгнул из окна ночлежки. Выжил и каким-то чудом нашёл меня здесь.
— Один? — спросил я, уже вставая.
— Один, — подтвердила Герта. — Я проверила. И Шумахер своих людей у ворот поставил, они бы заметили, если б кто с ним был. Чужак без оружия, если не считать ножа за поясом, но нож он у входа оставил, как велено было.
Я переглянулся с фон Хагеном. Тот пожал плечами.
— Рискнём? — спросил он.
— А у нас есть выбор? — ответил я вопросом на вопрос. — Если он пришёл один и без оружия — значит, не убивать. Значит, ему что-то нужно.
— Или хочет усыпить бдительность, — резонно заметил старик.
— Герта, — повернулся я к женщине, — вы бы не могли попросить кого-нибудь из людей Шумахера постоять за дверью? На всякий случай.
— Уже, — кивнула она. — Двое там, в коридоре. Как увидели этого верзилу, сами вызвались. Говорят, морда у него подозрительная.
— Впустите.
Герта вышла. Через минуту в дверях появился он.
Длинный — теперь я мог рассмотреть его при дневном свете — действительно выглядел паршиво. Лет тридцать пять — сорок, худой, жилистый, с лицом, которое явно знавало лучшие времена. Под левым глазом красовался роскошный фиолетовый фингал, губа была разбита, на скуле запёкся порез. Одет он был в простую дорожную одежду — штаны из грубой ткани, рубаха, когда-то белая, а теперь серая от пыли и грязи, и длинный плащ, который он держал в руках, нервно теребя край.
Самое главное — его руки. Они действительно тряслись. Мелко, противно, как у запойного пьяницы на похмелье. И в глазах — не злоба, не угроза, а страх. Затравленный такой, волчий, когда зверь понимает, что загнан в угол, и готов рвать любого, кто подойдёт, но при этом ищет путь к отступлению.
— Не двигайся, — сказал я, когда он переступил порог. — Руки на виду.
Он послушно поднял ладони. Трясущиеся, с обломанными ногтями и въевшейся грязью.
— Я один, — сказал он хрипло. Голос у него оказался низким, с хрипотцой, как у человека, который много курит или много орёт на плацу. — Мне поговорить надо.
— С кем? — спросил фон Хаген, не двигаясь с места.
— С ним. — Длинный кивнул на меня. — С господином Канцлером. Если он, конечно, тот самый.
— Тот самый, — подтвердил я. — Садись. Вон на тот стул. И не дёргайся.
Он сел. Сразу стало видно, как он огромен — даже сидя, он возвышался над столом, как скала над равниной. Но скала эта дрожала. Буквально.
— Воды? — спросил я.
— Не откажусь.
Я плеснул из графина в стакан, протянул ему. Длинный взял, жадно выпил залпом, даже не поморщившись. Поставил стакан на стол и уставился на меня. Взгляд его метался — от моего лица к рукам, от рук к лицу фон Хагена, от него — к двери, за которой маячили тени охранников.
— Ну, — сказал я, садясь напротив. — Рассказывай. Имя, кто послал, зачем пришёл. И без вранья — у меня есть способы проверить.
— Грегор, — ответил он. — Просто Грегор. Фамилии у меня нет, я из простых.
— Бывший военный? — спросил фон Хаген, вглядываясь в него.
Грегор дёрнулся, покосился на старика.
— С чего взяли?
— Стойка, — пояснил тот. — Сидишь ровно, плечи развёрнуты, руки на коленях. Только солдаты так сидят в присутствии командира. Или бывшие солдаты.
Грегор помолчал, потом кивнул.
— Десять лет отслужил в пограничной страже. На южной заставе, где с дикими землями граница. Там, знаете, такая жизнь, что или научишься выживать, или сдохнешь в первый месяц.
— И как ты из пограничников в наёмники подался? — спросил я.
— А куда ещё? — горько усмехнулся он. — Отслужил, вышел по чистой. Медаль дали, спасибо сказали и на все четыре стороны. Ни кола ни двора, ни ремесла, кроме как людей да чудовищ убивать. Устроился в охрану к купцу, потом к другому, а потом подвернулся заказ. Хорошие деньги, чистые. С тех пор и пошло.
— Чистые? — переспросил фон Хаген. — Убийство?
— Не всегда убийство, — огрызнулся Грегор. — Иногда просто припугнуть. Или проследить. Или бумаги выкрасть. Работа разная бывает.
— А в этот раз какая была? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.
Грегор стыдливо опустил взгляд.