Aki Latus – Счетовод (страница 22)

— А ну пошли вон! — заорал он вдруг таким зычным голосом, каким, наверное, командовал в суде тридцать лет назад. — Это частная собственность!

Наёмники даже не обернулись.

— Заткнись, старик, — бросил первый, не глядя. — Не твоего ума дело.

— Это мой дом! — не унимался фон Хаген. — Я здесь живу! А ну...

Он попытался встать, но ноги не слушались, и он повалился обратно, задев рукой тумбочку. Та с грохотом рухнула, разбудив пол-этажа.

— Что за демоны? — раздалось из темноты.

— Кого там носит? — ещё один голос.

— Эй, вы, заткнитесь! — третий.

Наёмники переглянулись. Этого они не планировали — лишних свидетелей, лишнего шума.

Но отступать было поздно.

Первый шагнул ко мне, занося нож для удара.

Я отшатнулся, споткнулся о чей-то башмак и упал на спину, больно ударившись локтем. Папка вылетела из рук, листы рассыпались по полу. Среди них был тот самый чистый лист, которым я пользовался для заметок в архиве. Белый, пустой, беззащитный.

Наёмник навис надо мной. В руке его блеснуло лезвие.

— Прощай, счетовод, — усмехнулся он.

Удар.

Времени не осталось. Ни уклониться, ни блокировать, ни даже закричать.

И в этот миг — тот самый миг, когда смерть уже коснулась лезвием воздуха надо мной, — сработало что-то внутри. Инстинкт. Ужас. Отчаяние. Всё вместе.

Я выбросил вперёд руку, и в ней оказался лист бумаги.

Просто лист. Обычный, тонкий, который не остановил бы даже комара.

Но сознание, подстёгнутое животным страхом, сделало то, чего я никогда раньше не делал. Оно выплеснуло магию — всю, без остатка, без расчёта. И магия эта была не боевой, не защитной. Она была другой.

Магия контракта.

Бумага в моей руке вспыхнула белым светом. На долю секунды я увидел, как на чистом листе проступают буквы — тысячи букв, строчка за строчкой, заполняя пространство плотным, нечитаемым текстом. Магия писала сама себя, создавая документ из пустоты.

А потом лезвие ножа вонзилось в бумагу.

Оно пронзило лист насквозь — и замерло в дюйме от моего лица.

Наёмник застыл.

Его глаза, только что горевшие злобой и азартом убийцы, вдруг стали пустыми, стеклянными. Кулак, сжимающий нож, дрогнул, разжался. Оружие со звоном упало на пол.

— Что... — выдохнул он.

Я смотрел на лист бумаги, прилипший к его руке. Или, вернее, на руку, прилипшую к листу.

Кожа коснулась бумаги. Бумага коснулась кожи…

И контракт заключился.

Я не знал, что там было написано. Я вообще не контролировал этот процесс. Но магия, вложенная в мою кровь, магия пера и чернил, сделала своё дело.

Наёмник медленно поднял руку с прилипшим листом, посмотрел на неё, потом на меня. В глазах его появилось осознание — и ужас.

— Что ты сделал? — прошептал он.

Я не успел ответить.

Второй наёмник, тот, что был повыше, не понял, что произошло. Он видел только, что его напарник замер, выронил нож и теперь стоит как истукан.

— Ганс? — окликнул он. — Ты чего?

Ганс — так, значит, звали первого — повернул голову. Медленно, очень медленно. И посмотрел на своего подельника взглядом, от которого у меня мурашки побежали по коже.

В этом взгляде не было ничего человеческого.

Марионетка...

— Убей его, — сказал я тихо.

Я не приказывал. Я просто попробовал, просто произнёс вслух то, что первым пришло в голову. Проверить.

Но Ганс воспринял это как приказ.

Он рванул на второго с такой скоростью, что я даже не успел моргнуть. Голыми руками — нож валялся на полу — он вцепился ему в горло.

— Ты сдурел?! — заорал длинный, отбиваясь.

Но Ганс не слышал. Ганс выполнял приказ.

Они покатились по полу, сшибая тюфяки, задевая спящих, которые с криками просыпались и пытались понять, что происходит. Кто-то зажёг свечу — и в дрожащем свете предстала картина настоящего ада: двое дерущихся насмерть мужчин, кровь на полу, перепуганные лица нищих и бродяг.

— Деритесь! — заорал вдруг какой-то пьяный, решив, что это развлечение. — Лупи его!

Его сосед, не разобравшись, врезал ему по морде. Тот ответил. Через секунду драка охватила уже полкомнаты — люди вскакивали, били друг друга спросонья, не понимая, кто свой, кто чужой.

Всеобщая потасовка.

Ганс душил длинного. Тот хрипел, отбивался, пытался дотянуться до ножа, но Ганс был сильнее. Лист бумаги всё ещё висел на его руке, белея в полумраке, как страшная метка.

Я вскочил, подхватил с пола папку, собрал рассыпавшиеся документы. Фон Хаген сидел на тюфяке, покуривая табак и наблюдал за побоищем.

— Это вы сделали? — спросил он спокойно, будто речь шла о погоде.

— Кажется, да, — ответил я, пытаясь отдышаться.

— Поздравляю. Теперь у вас есть личный телохранитель. Правда, он сейчас занят.

Длинный наёмник наконец вывернулся, отполз в угол, тяжело дыша. Горло его было в кровоподтёках, глаза вылезали из орбит.

— Ты псих! — прохрипел он, глядя на Ганса. — Ты совсем с катушек слетел?

Ганс не ответил. Он встал и шагнул к нему, готовый продолжить.

Длинный выхватил нож — второй, запасной, из-за голенища. Метнул.

Лезвие вошло Гансу прямо в грудь.

Тот остановился. Посмотрел вниз, на рукоять, торчащую из рваной рубахи. Потом поднял глаза на меня.

— Хозяин... — выдохнул он.

И рухнул как подкошенный.

Длинный не стал больше ждать. Он рванул к окну — к тому самому, у которого я только что стоял, — и выпрыгнул в ночь.

Я подбежал к подоконнику, высунулся наружу.

Три этажа. Внизу — булыжники двора. Длинный каким-то чудом приземлился на ноги, перекатился, вскочил и бросился бежать, исчезая в лабиринте ночных переулков.