Aki Latus – Счетовод (страница 21)

Да и что такое триста тысяч золотых, когда у меня в рабах сам судья и члены рода Демидовых, которые представлялись сегодня в суде?

Ночная сделка

Проклятие вступило в силу ровно в три часа ночи.

Я проснулся от того, что магический импульс прокатился по телу горячей волной, заставив кожу покрыться мурашками, а волосы на затылке встать дыбом. Где-то глубоко внутри, в той части сознания, что отвечала за родовую магию, что-то щёлкнуло, замкнулось и встало на место.

Я сел на тюфяке, прислушиваясь к себе.

В ночлежке было тихо — только храп, чьё-то бормотание во сне да далёкий плеск воды за окном. Фон Хаген спал рядом, свернувшись калачиком и укрывшись своим драным плащом. Света не было — единственное окно выходило на глухую стену соседнего здания, и даже луна не пробивалась сквозь толщу каменных стен.

Я улыбнулся.

В темноте, которую не мог бы различить ни один обычный человек, я прекрасно видел свою улыбку. Вернее, чувствовал, как губы растягиваются сами собой — широко, почти хищно.

Сработало.

Они не стали ждать даже месяца.

Демидовы, такие нетерпеливые, такие уверенные в своей безнаказанности, видимо, решили предъявить мировое соглашение ко взысканию немедленно. Открыли папку, коснулись документа, может быть, даже перечитали его с чувством глубокого удовлетворения.

И проклятие, которое должно было поработить меня, ударило по ним.

Я не знал точно, кого именно — Грубера, того младшего Демидова, что приносил бумагу, а может, и всех сразу. Сигнал был общим, неразборчивым. Но факт оставался фактом: магия сработала, цепь замкнулась, и где-то в особняке Демидовых или в судейских покоях Грубера сейчас люди хватаются за головы, пытаясь понять, что пошло не так.

— Что? — прошамкал фон Хаген, не просыпаясь. — А?

— Спите, — шепнул я. — Всё хорошо.

— М-м-м... — Он перевернулся на другой бок и затих.

Я откинулся на тюфяк, глядя в потолок, которого не было видно. Сердце колотилось где-то в горле — от радости, от напряжения, от предвкушения.

Теперь они знают. Теперь они поняли, что мальчишка-счетовод оказался не так прост. И теперь они придут.

Вопрос только — когда.

Ответ пришёл быстрее, чем я ожидал.

Часа через два, когда первая утренняя серость только начала пробиваться в щели между ставнями, я услышал скрип.

Тихий, осторожный, почти незаметный — кто-то отжимал оконную раму на первом этаже.

Я открыл глаза и замер, стараясь дышать ровно.

В ночлежке все спали. Фон Хаген похрапывал. Где-то в углу кашлял во сне спившийся писец. За стеной кто-то бормотал, явно видя кошмары.

Скрип повторился. Потом ещё один.

Я медленно, насколько мог бесшумно, вытащил руку из-под головы и нащупал папку с документами. Она лежала там же, под тюфяком — единственное, что имело для меня ценность в этой вонючей дыре.

Воры?

В ночлежке на набережной воровать было нечего. Даже самые отчаянные мародёры обходили это место стороной — здесь пахло только нищетой, болезнями и безнадёгой. Зачем кому-то лезть сюда?

Ответ пришёл сам собой. Им не нужно золото. Им нужны бумаги. Моя копия договора, чтобы расторгнуть контракт!

Я сел на тюфяке, нашаривая глазами хоть какое-то оружие. Рядом валялась только пустая бутылка из-под дешёвого пойла, да и та треснутая.

Внизу раздался приглушённый вскрик, потом звук удара, потом тишина.

Кого-то там уже встретили. Скорее всего, сторожа, который в этой богадельне был чисто номинальным — дряхлого старика, который спал мёртвым сном где-то в прихожей.

Я встал, стараясь не шуметь. Фон Хаген спал, слава богам. Старику в его возрасте и состоянии лучше не участвовать в ночных разборках.

Лестница заскрипела под осторожными шагами.

Я слышал их чётко — двое, может, трое. Поднимаются медленно, крадучись, но опытный слух различает даже такие шаги. Отец учил меня не только бумаги читать, но и людей слушать. Говорил: в тишине слышно самое главное.

Я отступил в угол комнаты, туда, где меня не было видно сразу от входа. В руках — пустая бутылка и папка с документами, прижатая к груди. Больше ничего.

Шаги приблизились к двери. Та, конечно, не запиралась — какой в этом смысл, когда замки здесь только от честных людей, а все обитатели ночлежки давно уже ничего не боятся?

Дверь приоткрылась.

В проёме показалась тень — коренастая, плотная, двигающаяся с той хищной грацией, какой не бывает у простых воров. Профессионал. Наёмник.

Я затаил дыхание.

Он вошёл, за ним второй — повыше, похудее. В руках у обоих поблёскивало что-то металлическое. Ножи. Не мечи — слишком шумно, — но длинные, опасные клинки, которыми можно и резать, и колоть.

Первый оглядел комнату, скользнул взглядом по спящим телам. Фон Хаген всхрапнул особенно громко, и наёмник на мгновение замер, но старик только перевернулся, не просыпаясь.

Второй шагнул к тюфяку, на котором спал я. Пустому.

— Здесь был кто-то, — шепнул он, почти беззвучно.

— Ищи, — ответил первый. — Бумаги должны быть у него.

Я понял, что медлить нельзя. Выскочил из угла, замахнулся бутылкой и со всей дури опустил её на голову второму.

Бутылка разлетелась вдребезги. Наёмник охнул, покачнулся, но не упал — только схватился за голову и выругался сквозь зубы.

Первый развернулся мгновенно. В руке у него блеснул нож.

— Ах ты щенок, — прошипел он, надвигаясь.

Я отступил, понимая, что драться с профессионалом с пустыми руками — самоубийство. Но выбора не было.

Он взмахнул ножом. Я уклонился, чудом не напоровшись на лезвие. В роду действительно учили меня фехтованию — когда-то, в детстве, пока не поняли, что из меня не выйдет боевого мага. Азы. Самые азы. Уклониться, отступить, поставить блок, если есть чем.

Вот блокировать нож и было нечем.

Второй наёмник пришёл в себя и тоже двинулся на меня. Теперь их было двое, а я — в углу, с папкой в руках и безоружный.

Крик? Бесполезно. Кому какое дело до драки в ночлежке? Здесь каждый сам за себя.

— Бумаги отдай, — сказал первый, поигрывая ножом. — И живи. Нам ты не нужен.

— Врёшь, — выдохнул я, лихорадочно соображая. — Я слишком много знаю.

— Ну, значит, сам выбрал.

Он шагнул вперёд. Я метнулся в сторону, перекатился через чей-то тюфяк — спящий даже не проснулся, только забормотал что-то пьяное. Вскочил на ноги, оказавшись у окна.

— Стоять! — рявкнул второй, заходя слева.

Я рванул ставни. Окно выходило во двор — три этажа, внизу булыжники. Прыгать — верная смерть или, в лучшем случае, переломанные ноги.

Они приближались.

Я схватил первое, что попалось под руку — старую табуретку, — и с размаху запустил в первого. Он легко уклонился, табуретка разлетелась в щепки о стену.

— Доигрался, мальчик, — усмехнулся он.

В этот момент проснулся фон Хаген.

Старик сел на тюфяке, мутным взглядом обвёл комнату и, кажется, даже не удивился, увидев двух вооружённых людей и меня с папкой у окна.