Aki Latus – Счетовод (страница 10)

Вольфганга я нашёл на первом уровне, у той самой металлической двери. Он сидел на табуретке и читал книгу — ту самую, что держал в руках при нашей встрече.

— Нашли что искали? — спросил он, не поднимая головы.

— Кажется, да. Спасибо вам огромное.

— Не за что. Работа у меня такая — помогать ищущим. — Он поднялся, заложил книгу пальцем — опять та же страница, я заметил. — Проводить до выхода?

— Не стоит, я запомнил дорогу.

— Ну смотрите. Если что — обращайтесь. Я тут почти всегда. Кроме воскресений — по воскресеньям я в бане и предпочитаю общество прекрасных девиц.

Я улыбнулся, поблагодарил ещё раз и двинулся к лестнице.

Подъём оказался тяжелее спуска — ноги гудели, в голове шумело от усталости и переизбытка информации. Но на душе было легко. Я нашёл то, за чем пришёл. Оставалось только правильно оформить документы и...

Я вышел из здания Академии и тут же понял: что-то не так.

Вечерний воздух пах дождём и городской пылью. Фонари уже зажглись, отбрасывая на мостовую жёлтые круги света. Людей на улице поубавилось, но всё ещё было достаточно людно.

И среди этих людей были те, кто не вписывался.

Я заметил их не сразу. Сначала просто краем глаза — двое мужчин, стоящих у колонны напротив входа. Один — коренастый, с окладистой бородой, второй — повыше, худой, с длинными руками. Оба в серых плащах с капюшонами, надвинутыми так, что лиц почти не видно.

Я пошёл в сторону Медной улицы, стараясь не ускорять шаг. Прошёл мимо книжной лавки, мимо лотка с пирожками, свернул в переулок.

Краем глаза заметил: двое в сером свернули следом.

Сердце забилось быстрее.

Я заставил себя не оборачиваться. Может, показалось? Может, им просто по пути?

Я свернул ещё раз, теперь уже в совсем узкий проулок между жилыми домами. Здесь фонарей не было, только тусклый свет из окон падал на булыжники.

Шаги сзади не стихали.

Теперь я слышал их отчётливо — двое, идут быстро, но стараются не шуметь. Профессионалы?

Я ускорил шаг. Впереди показалась арка, ведущая во двор — через неё можно было выйти на параллельную улицу. Я нырнул в арку, пробежал несколько шагов и замер в тени, прижимаясь к стене.

Секунды тянулись мучительно долго.

Они появились через полминуты — те же двое. Бородатый и длиннорукий. Вышли из переулка, остановились, оглядываясь.

— Куда он делся? — спросил длиннорукий. Голос у него оказался высоким, почти женским.

— Не знаю, — ответил бородатый. — В арку, наверное. Проверим.

Они двинулись к арке. Я затаил дыхание.

Первый шаг. Второй. Третий.

Длиннорукий уже заглянул во двор и вдруг замер. Бородатый ткнул его в спину.

— Чего встал?

— Там кто-то есть, — прошептал длиннорукий. — Смотри, тень у стены.

Я понял, что они меня видят. Рванул вглубь двора, перепрыгнул через какие-то ящики, влетел в подворотню и выскочил на соседнюю улицу.

— Стоять! — заорали сзади.

Но я не стоял.

Я бежал так, как не бегал никогда в жизни. Папка с бумагами била по ноге, в боку кололо, перед глазами плыли разноцветные круги, но я бежал. Сворачивал в переулки, петлял между прохожими, нырял в арки и подворотни.

Город помогал мне — в этом районе было много старых, кривых улочек, где легко затеряться. Я петлял, пока не выдохся окончательно, и остановился только тогда, когда понял, что погони нет.

Прислонился к стене какого-то дома, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Я прислушался — тихо. Только где-то вдалеке лениво лаяла собака да женщина звала детей ужинать.

Я перевёл дух и огляделся.

Вокруг был незнакомый район. Дома здесь стояли беднее, чем в центре, — облупленные стены, покосившиеся заборы, мусор на мостовой. Пахло кислой капустой и кошками.

Надо было выбираться.

Я пошёл наугад, стараясь держаться подальше от тёмных подворотен. Через полчаса блужданий вышел на улицу, которую узнал, — она вела прямо к Медной.

До трактира добрался без приключений.

Внутри «Старого писца» было тихо и сумрачно. Те же двое чиновников играли в шахматы, тот же студент корпел над книгой. Женщина в углу исчезла, на её месте сидел толстый мужик и пил пиво.

Я поднялся к себе в комнату, закрыл дверь на задвижку и только тогда позволил себе выдохнуть.

Сел на кровать, положил папку на колени, уставился в стену.

Демидовы...

Кто же ещё? Я только приехал в столицу, ни с кем не встречался, никому не рассказывал о своих делах. Но уже через несколько часов после посещения архива за мной следят.

Значит, у них там свои люди. Кто-то из служащих, кто-то, кто видит, кто приходит и что спрашивает. Может, сам Вольфганг? Нет, Вольфганг вряд ли. Он показался мне честным. Но кто-то из его подчинённых — вполне возможно.

Или они следили за Академией постоянно. Просто ждали, когда кто-то из Канцлеров проявит интерес к старым делам.

Я вспомнил дела, которые смотрел. Дело Вольдемара. Дело Штайница. То самое, третье, с идеальным прецедентом.

Если Демидовы узнают, что я нашёл этот прецедент, они постараются его уничтожить. Или меня... Второе явно попроще будет.

Я сжал папку крепче.

Завтра нужно идти снова. Работа ещё не окончена — нужно расширить доказательную базу для более твёрдой позиции в суде. Но теперь надо быть осторожнее. Может, зайти через чёрный ход? Или договориться с Вольфгангом, чтобы он вынес нужные дела в читальный зал, где людно и безопасно?

Я лёг на кровать, не раздеваясь. В голове крутились мысли, одна тревожнее другой.

Демидовы знают. Это плохо. Это значит, что у меня мало времени.

Но с другой стороны — если они уже следят, значит, они боятся. Боятся того, что я могу найти. Боятся потерять наши рудники и такие выгодные поставки по заниженным ценам...

А значит, я на верном пути.

Завтра утром я пойду в архив снова. И будь что будет.

Я закрыл глаза и провалился в тяжёлый, тревожный сон без сновидений.

Чужой среди своих

Утро в «Старом писце» началось с петушиного крика. Я забыл, что в столице держат живность прямо во дворах, и теперь этот пернатый будильник орал так, будто ему хвост прищемили дверью. Я перевернулся на другой бок, пытаясь досмотреть обрывок сна, где Лиза в том самом тёмно-синем платье подавала мне ужин, но проклятый петух всё не унимался.

— Да чтоб тебя... — простонал я, зарываясь лицом в подушку.

Ткань пахла пылью и чужими духами. Вчерашняя погоня вспомнилась сразу, как только я открыл глаза, и это воспоминание тяжёлым свинцом осело в груди и отдалось противной дрожью в коленях. Я сел на кровати, прислушался. В коридоре было тихо, лишь где-то внизу жалобно позвякивала посуда да слышались приглушённые голоса.

Папка с документами всё также лежала под подушкой. Я вытащил её, проверил — всё на месте. Тот самый прецедент, дело, которое может спасти мой род, если, конечно, я доживу до того момента, когда смогу его применить.

Я слишком отчётливо помнил того бородатого и длиннорукого, их быстрые шаги за спиной, окрик «Стоять!»

Демидовы работали быстро. И грубо.

Это значило, что сегодня идти в архив обычным путём нельзя.