Aki Latus – Ревизор (страница 9)

— Так, — я шагнул ближе к одной из таких нитей, стараясь не касаться её. — Это уже интересно.

Я проследил за ней взглядом. Она тянулась от груды каких-то древних свитков в дальнем углу, проходила сквозь несколько стопок помоложе, а потом терялась где-то в центре зала, в самой гуще бумажного месива. И по пути она, кажется, питалась от других нитей — впитывала их сияние, поглощала его, становилась толще и ярче.

— Хищник, — понял я вдруг. — Это хищник!

Идея о том, что магический контракт может быть хищником, звучала безумно. Но после всего, что я видел на складе, после Фрица и Хольгера, после серых лиц Хранителей Крови, меня уже мало что могло удивить. Если люди могут становиться инструментами и брать взаймы чужие части тел, то почему контракты не могут пожирать друг друга?

Я осторожно приблизился к тому месту, откуда, как мне казалось, исходил этот странный импульс. Здесь, посреди общего хаоса, была небольшая расчищенная площадка — метра два в диаметре, окружённая со всех сторон высокими стенами из бумаг. На ней лежала груда самых обычных с виду документов — долговые расписки, накладные, счета.

Я присел на корточки, включил зрение и... замер.

Сердце испуганно пропустило удар.

Под этой грудой, в самой её глубине, что-то дышало.

Я не мог этого видеть обычным зрением, но магическим видел отчётливо. Ритмичные, медленные, глубокие пульсации исходили из-под вороха дешёвой, выцветшей бумаги. Это было похоже на биение гигантского, древнего сердца, которое спало сотни лет и только сейчас, почуяв близость живого мага, начинало просыпаться.

В отличие от других нитей, которые метались, шипели и искрили, эта пульсация была спокойной. Умиротворённой. И именно это спокойствие пугало больше всего. Хищник, который не рычит, а терпеливо ждёт, пока добыча сама подойдёт поближе, — самый опасный.

— Тихо, тихо, — прошептал я, не зная, к кому обращаюсь — к себе или к тому, что дышало в бумаге. — Я просто посмотрю. Просто проверю.

Я протянул руку к верхнему листу. Обычная долговая расписка, каких здесь тысячи. Мужик должен купцу пять золотых за лошадь. Слабая, почти погасшая нить, которой уже лет двадцать, наверное. Я отбросил её в сторону. Следующий лист — накладная на поставку зерна. Тоже пустышка. Ещё один, ещё, и ещё...

Руки двигались сами собой, а магическое зрение не отключалось ни на секунду. Я видел, как с каждым снятым листом пульсация становилась всё отчётливее, всё ярче. Дыхание того, что пряталось внизу, учащалось. Оно чувствовало, что его убежище вскрывают, и, кажется, просыпалось окончательно.

Последний слой. Под ним, на самом дне, лежал лист. Обычный с виду — пожелтевший, выцветший, с неровными краями. Старый пергамент, какие использовали в судах ещё лет сто назад. Никаких особых примет. Ни печатей, ни ярких надписей, ни родовой вязи, видимой обычным глазом.

Но в мире контрактов этот лист сиял.

Он пульсировал ровным, глубоким, алым светом. От него во все стороны тянулись толстые, как канаты, нити, которые впивались в окружающие документы и питались ими. Этот контракт был центром своей паутины. Он создал этот островок спокойствия вокруг себя и небольшую кипу документов над собой, чтобы спрятаться, чтобы его никто не нашёл. А он сам мог делать всё, что ему вздумается.

Одушевлённый контракт... Договор, долгие годы питающийся магией и обретший собственную жизнь...

— Ну здравствуй, — завороженно прошептал я, глядя на него. В первый раз я встречал с чем-то подобным. Надо было быть осторожнее...

И тут же я понял, что уже совершил ошибку.

В тот момент, когда моё внимание сфокусировалось на контракте, он проснулся окончательно. Пульсация, до этого медленная и ритмичная, превратилась в бешеный взрыв! Алая вспышка ослепила меня, и мир вокруг исчез.

Я больше не видел ни архива, ни бумаг, ни стен. Я стоял в пустоте, а передо мной парил он — тот самый лист пергамента. Только теперь он был огромным, в человеческий рост, и текст на нём светился багровым, складываясь в слова, которые я не мог прочитать, но каким-то образом понимал.

«Приносящий себя в жертву... обязуется служить до скончания века... кровь за кровь... душа за душу...»

Это был контракт на вечное рабство. Самый страшный, какой только можно представить. Тот, кто его подписывал, отдавал себя полностью — без остатка, без надежды на освобождение. И этот контракт, заключённый столетия назад, всё ещё был в силе...

Из пергамента потянулись руки. Призрачные, сотканные из дыма и строк текста, они тянулись ко мне, обвивали запястья, поднимались всё выше, к лицу. Я попытался вырваться, но не смог даже пошевелиться. Губы сжались, будто невидимая ладонь зажимала мне рот. В горле застрял крик, который никак не мог вырваться наружу.

— Тсс, — услышал я шёпот, прозвучавший прямо в голове. — Не сопротивляйся, малец.

Руки сжимались всё сильнее. Я чувствовал, как сознание начинает угасать, как реальность расплывается, уступая место багровому зареву. Где-то далеко-далеко, за тысячи вёрст отсюда, я смутно слышал голос Лизы, зовущей меня по имени. И... И... Я ощущал дыхание чего-то потустороннего на своём затылке...

Последняя мысль перед тем, как провалиться во тьму, была о Лизе. О её улыбке. О её тёплых ладонях. О том, что я обещал вернуться.

— Лиза... прости меня...

И спустя всего мгновение тьма вокруг меня сомкнулась.

А в реальном мире, посреди пыльного, вонючего архива, стоял Эмиль Канцлер, сжимая в руках ничем не примечательный старый пергамент. Глаза его были широко раскрыты и смотрели в никуда. По его щекам текли слёзы.

А за дверью, в коридоре, Грегор, закончивший вторую смену, спокойно переговаривался с Хольгером, обсуждая местную кухню и сетуя на отсутствие приличного мяса в таверне. Они не слышали ничего подозрительного. В архиве было по прежнему тихо...

Слишком тихо.

Глава 6. Контракт для контракта

Сознание возвращалось медленно и тягуче, словно я выныривал из глубокого омута, где время текло совершенно иначе. Первым, что я осознал, была темнота. Но не та приятная мгла, что бывает в комнате без свечей, когда глаза постепенно привыкают а тусклому свету и начинают различать очертания предметов. Это была абсолютная, всепоглощающая тьма, в которой не существовало ни верха, ни низа, ни стен.

Второе — я всё ещё сжимал в пальцах этот проклятый пергамент. Его текстура — старая, потрескавшаяся — ощущалась отчётливо, хотя своего тела я тоже, кажется, не чувствовал.

— Чудесно, — сказал я вслух, и мой голос не породил эха. Он просто прозвучал и тут же утонул в этой бесконечной пустоте, как камень в болоте. — Просто чудесно. В первый же день в новой командировке я умудрился угробиться в местном архиве...

Я попытался ущипнуть себя за руку. Бесполезно. Ни боли, ни даже ощущения прикосновения. Либо у меня нет рук, либо здесь не работают базовые законы природы.

— Ладно, Эмиль, — сказал я себе, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем я себя чувствовал. — Ты учился у отца. Ты читал его записи. Что он говорил про магические ловушки? Про иллюзии?

Воспоминание пришло неожиданно ярко, будто отец стоял рядом и шептал мне на ухо.

— Эмиль, запомни главное, — говорил он, склонившись над очередным древним фолиантом в нашем кабинете. Мне тогда было лет двенадцать, и я больше смотрел на пылинки, танцующие в луче солнца, чем на раскрытую книгу. — Любая иллюзия, даже самая совершенная, всегда имеет одну слабость.

— Какую? — спросил я, зевая.

— Она не может создать то, чего не знает. — Отец поднял палец, привлекая моё внимание. — Понимаешь? Иллюзия — это обман чувств. Она показывает тебе то, что ты ожидаешь увидеть, или то, чего боишься. Но она не способна придумать нечто принципиально новое. Если ты поймёшь, что перед тобой иллюзия, и начнёшь искать в ней несоответствия — ты её разрушишь. Не магией, нет. Разумом. Ведь любая иллюзия, даже самая совершенная, лишь рождается из магии, но существует именно там — в твоей голове.

— Разумом, — повторил я, оглядывая тьму вокруг. — Легко сказать...

И в этот момент темнота ожила.

Сначала раздался просто звук. Где-то далеко, на грани слышимости, зазвенел смех. Высокий, ледяной, нечеловеческий. Он приближался, рос, множился, пока не заполнил собой всё вокруг, заставляя меня инстинктивно зажмуриться, хотя здесь нечего было видеть.

А когда я открыл глаза, вокруг уже всё изменилось.

Я стоял в своём кабинете. В родовом особняке. Всё вокруг было знакомо до мелочей — стол, заваленный бумагами, чернильница на краю, кресло у камина, даже плед, которым Лиза укрывала меня, когда я засыпал за работой. На столе дымилась чашка горячего шоколада.

— Господин Эмиль?

Я обернулся. В дверях стояла Лиза. В своём тёмно-синем платье, с выбивающимися из-под чепца волосами. Она улыбалась той тёплой, мягкой улыбкой, от которой у меня всегда замирало сердце.

— Вы совсем заработались, — нежно сказала она, входя в комнату. — Даже не заметили, как я пришла. Я принесла вам пирожки, совсем свежие, с повидлом. Повариха сегодня напекла целый противень.

Она поставила тарелку на стол и повернулась ко мне. В её глазах плясали знакомые смешинки.

— Лиза... — выдохнул я, делая шаг к ней.

И остановился.

Что-то было не так... Не в ней — она как всегда была идеальна. Даже слишком идеальна. Каждая складочка на платье, каждый блик света на её волосах, каждая чёрточка её лица — всё было именно таким, каким я помнил. Но именно эта идеальность и резала глаз.