Aki Latus – Ревизор (страница 2)

— О разном, — я пожал плечами, беря с полки книгу. — О мануфактурах. О Демидовых. О том, как быстро летит время.

— Время всегда летит быстро, — философски заметила Лиза, не отрываясь от вязания. — Особенно когда хорошо.

Я открыл книгу, но читать не мог. Вместо этого я смотрел на неё — на то, как огонь из камина играет на её лице, как она кусает губу, сосредоточенно считая петли, как выбившийся локон касается её щеки. Это было... так правильно. Уютно.

— Хочешь, почитаю вслух? — предложил я. — Тут есть забавный раздел про гномьи банковские курьёзы.

— О, это то, о чём писал Шумахер? — оживилась она. — Про того гнома, который перепутал мешки с золотом и отправил выручку не в тот банк?

— Именно. — Я нашёл нужную страницу. — Слушай.

И я начал читать. Отчёты Шумахера, которые он присылал, были не просто сухими цифрами. Купец обладал редким даром рассказывать о скучных вещах с юмором и изяществом. История про гнома Глимли, который вместо перевода денег на счёт Канцлера отправил их в гильдию алхимиков, вызвала у Лизы такой смех, что она чуть не выронила спицы.

— И что теперь? — спросила она сквозь смех. — Алхимики не отдают?

— Шумахер пишет, что они уже потратили половину на эксперименты с зельями вечной молодости, — ответил я. — Глимли в ярости, грозит им судом. Но, по гномьим законам, если деньги поступили на счёт по ошибке и получатель их потратил добросовестно, то вернуть можно только то, что осталось. А осталось, по слухам, всего ничего.

— Бедный Глимли, — улыбнулась Лиза. — Но, наверное, он теперь будет внимательнее.

— Вряд ли. Гномы упрямы. Он скорее сто раз наступит на одни и те же грабли, прежде чем признает, что ошибся.

Мы ещё долго болтали — о всякой всячине, о пустяках, о том, что не имело значения. Она рассказала, как повариха учит её печь яблочные пироги по своему секретному рецепту. Я поделился планами расширить родовой архив с помощью фон Хагена. Мы строили планы на зиму — как будем забираться с ногами в кресла, пить горячий шоколад и смотреть на снег за окном.

В какой-то момент я отвлёкся на бумаги, а когда поднял голову, увидел, что Лиза уже спит.

Она сидела в кресле, откинув голову на спинку, вязание выскользнуло из рук и лежало на коленях. Ресницы её чуть заметно дрожали, губы были чуть приоткрыты, и в свете камина она казалась мне самым прекрасным созданием на свете.

Я встал, подошёл к шкафу, достал плед — тот самый, которым укрывался сам, когда работал допоздна, — и осторожно укрыл её. Она вздохнула во сне, улыбнулась чему-то и затихла.

Я вернулся за стол, но работать больше не смог. Вместо этого я просто сидел и смотрел на неё. На то, как мерно вздымается её грудь. На то, как свет от камина играет на её лице. На то, как её рука, высунувшаяся из-под пледа, расслабленно лежит на подлокотнике.

Это было не то чувство, которое описывают в романах — лихорадочное, страстное, сжигающее. Это было что-то другое. Глубокое. Спокойное. Тёплое, как этот плед. Надёжное, как стены родового особняка. И от этого на душе становилось так хорошо, что хотелось петь.

— Лиза, — прошептал я, хотя она не могла меня слышать. — Я люблю тебя.

Она проспала около часа. Потом пошевелилась, открыла глаза, увидела плед, увидела меня, смотрящего на неё, и улыбнулась той самой своей чуть виноватой улыбкой.

— Я уснула, — сказала она, аккуратно выбираясь из под пледа. — Простите, господин Эмиль. Совсем замучили меня эти пироги и вязание.

— Не извиняйся, Лиза, — ответил я. — Мне было... приятно. Честно.

Она поднялась, поправила платье, аккуратно сложила плед и положила его на спинку кресла.

— Мне пора, — сказала она. — Уже поздно. Главная будет ругаться.

— Иди, — кивнул я. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, господин Эмиль.

Она вышла, а я ещё долго сидел, глядя на огонь в камине и чувствуя, как внутри разливается то самое глубокое, спокойное счастье, которое не нуждалось в словах.

Часы пробили полночь. Я уже собирался идти спать, когда в кабинете что-то изменилось.

Я не сразу понял, что именно. Воздух стал плотнее, тени в углах сгустились, и запах — едва уловимый, вязкий — запах сырости, старой бумаги и чего-то ещё... металлического. Запах Тайной канцелярии.

— Красиво живёшь, Канцлер.

Я вздрогнул и резко обернулся. В кресле, где только что сидела Лиза, развалился Фриц.

Он был всё в том же безупречном чёрном костюме, с той же детской улыбкой на своих тонких губах. В руках он вертел какой-то амулет, который тускло светился в темноте. Как он вошёл? Через дверь я бы услышал. Через окно — невозможно, третий этаж. Значит...

— Из тени, — подтвердил он мои мысли, будто прочитав их. — Удобно, правда? Не надо стучаться, не надо ждать, пока лакеи доложат. Просто шагнул — и ты уже здесь.

Я поднялся, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Грегор! Где Грегор?

— Твоего телохранителя не трогали, — успокоил Фриц, поигрывая амулетом. — Он спит. Не волнуйся, я его не убивал. Просто... усыпил на пару часов. Ему полезно. А то всё ходит, ходит, охраняет... Отдохнёт человек.

— Что тебе нужно, Фриц? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Мне? — Он притворно удивился. — Мне лично — ничего. А вот шефу — да. — Он извлёк из внутреннего кармана запечатанный конверт и протянул мне. Конверт был из плотной серой бумаги, с вензелем — чёрная печать с гербом Тайной канцелярии, от которого веяло холодом.

Я взял конверт, повертел в руках. Но не распечатал.

— Что там?

— А ты открой, — посоветовал Фриц. — Не съест же он тебя. Пока что.

Я сломал печать. Внутри оказался один-единственный лист, исписанный тем же ровным, каллиграфическим почерком, каким фон Бок вёл свои записи.

«Эмиль фон Канцлер.

Прошло два месяца. Демидовы сидят, культисты молчат, мануфактуры работают. Твоя жизнь вошла в спокойное русло. Это хорошо. Но мне нужно, чтобы ты вышел из этого русла. Ненадолго.

Есть дело. Срочное. Важное. Касается того, что мы нашли в дневнике Ганса. И того, о чём молчат пленные Хранители.

Жду тебя в столице. Через три дня. Не опаздывай.

Фон Бок».

Я перечитал письмо дважды. Потом поднял глаза на Фрица. Тот сидел, поигрывая амулетом, и ждал.

— Что значит «касается того, что мы нашли»? — спросил я. — Мы нашли много чего. Уточните пожалуйста.

— Не могу, — пожал плечами Фриц. — Шеф сказал: привези. Сам всё объяснит. Моё дело маленькое — доставить послание и проследить, чтобы ты не сбежал. А сбегать, кстати, не советую. Шеф очень расстроится. А когда шеф расстраивается, он становится... нервным. А когда он нервный, он ломает игрушки. А ты, Канцлер, сейчас едва ли не его любимая игрушка! И моя...

Он улыбнулся, и от этой улыбки у меня по спине побежали мурашки.

— Я не игрушка, — сказал я твёрдо.

— Все мы игрушки, — философски заметил Фриц, поднимаясь. — Просто одни — для богов, другие — для тайной канцелярии. Разница, в общем-то, небольшая.

Он подошёл к углу, где тени сгущались особенно плотно, и обернулся.

— Через три дня, Канцлер. Не опаздывай. И... привет передавай своей горничной. Милая девушка. Очень милая. Тебе с ней повезло.

Он шагнул в тень и исчез, будто его и не было. Только лёгкий холодок в воздухе да конверт в моей руке говорили о том, что этот визит мне не приснился.

Я стоял посреди кабинета, глядя на пустое кресло, и чувствовал, как тишина этой ночи, такая уютная и спокойная всего минуту назад, вдруг стала давящей и тревожной.

Фон Бок зовёт. Срочно. По делу, связанному с дневником Ганса.

А значит, покой кончился.

Я посмотрел на дверь, за которой скрылась Лиза. На плед, который она сложила и оставила на спинке кресла. На часы, которые всё так же мерно тикали, отсчитывая секунды.

Три дня.

— Чёрт, — выдохнул я в пустоту. — Чёрт, чёрт, чёрт.

В углу, где только что стоял Фриц, что-то блеснуло. Я подошёл, нагнулся. На полу лежал маленький амулет — тот самый, с которым он играл. Простой металлический кружок с выгравированной руной.

Я поднял его, повертел в руках. Амулет был тёплым — видимо, от пальцев Фрица. И пульсировал слабой, едва уловимой магией.

Подарок? Или маячок?

Я сунул его в карман, решив разобраться позже. Сейчас нужно было думать о другом.

Что за дело? Почему срочно? И почему именно я?