Aki Latus – Купец (страница 8)

Экипаж катил по тракту, и за окнами проплывали деревья — голые, мокрые, с редкими островками пожухлой листвы, всё ещё цепляющейся за ветки. Лес стоял тихий и торжественный, как старый храм, и в этом пейзаже было что-то успокаивающее, почти медитативное. Иногда тракт пересекал мелкие речушки по старым каменным мостам, и тогда колёса гремели особенно громко, заставляя Хагена повышать голос.

Лиза слушала и записывала. Её вопросы становились всё более точными, всё более острыми — она схватывала на лету то, на что у меня когда-то ушло несколько месяцев. Хаген был в восторге: старый судья, привыкший к бестолковым студентам и коррумпированным коллегам, нашёл в лице моей девушки благодарнейшую ученицу и теперь наслаждался процессом.

— А что будет, если аристократ женится на простолюдинке по законам другого государства, а потом вернётся в Империю? — спросила она, и Хаген даже крякнул от удовольствия.

— Превосходный вопрос! Видишь, Эмиль, чему я её учу? Учить надо не ответам, а правильным вопросам! — Он перевернул страницу. — Статья двадцать четвёртая как раз об этом. Если брак заключён за границей по законам той страны и должным образом задокументирован, то Империя его признаёт — но с оговорками. Какими, Эмиль?

— Оговорка первая: брак не должен нарушать имперский закон о многожёнстве и запретных степенях родства. Оговорка вторая: супруга не получает автоматически дворянства, если она не была дворянкой той страны, где заключён брак. Оговорка третья: дети от такого брака не наследуют титул отца, если только Император лично не узаконит их в качестве наследников.

— Пять баллов, — кивнул Хаген. — Но ты забыл четвёртую оговорку: брак должен быть зарегистрирован в имперском консульстве той страны, где он заключался, в течение года. Иначе он недействителен.

— Я думал, её отменили.

— Отменили, но только для браков между дворянами. Для мезальянсов — оставили. Видишь, как хитро? Система не запрещает мезальянсы, она просто делает их невыгодными. — Хаген усмехнулся, и в его усмешке промелькнуло что-то от того старого, озлобленного судьи, который ночевал в ночлежке. — Это классический бюрократический приём: не запрещать, но обставить таким количеством условий, что проще сдаться.

— Но я не сдамся, — заметил я.

— Знаю, мой мальчик. Поэтому я и здесь.

Снаружи донёсся голос Грегора:

— Подъезжаем к «Трём дубам»! Готовьтесь размять ноги!

Трактир «Три дуба» стоял на пересечении двух трактов — старого имперского и нового купеческого — и представлял собой приземистое двухэтажное здание, сложенное из толстых, потемневших от времени брёвен. Над входом висела вывеска с тремя стилизованными деревьями, а из трубы тянуло дымом и запахом жареного мяса. На заднем дворе виднелась конюшня, где уже стояло несколько экипажей — трактир был популярен у купцов, путешествовавших между столицей и восточными провинциями.

Грегор спрыгнул с козел первым, оглядел двор — привычка, выработанная годами службы и выживания, — и только потом открыл дверцу экипажа.

— Чисто, — сообщил он. — Внутри четверо купцов, возница и пара стражников. Не опасны, но глазастые. Лучше держаться особняком.

Я помог Лизе выйти, чувствуя, как её рука уже привычно легла в мою. Хаген выбрался последним, опираясь на трость, и тут же закашлялся от сырого воздуха.

— Прошу прощения за выражение, — просипел он, — но я слишком стар, чтобы ночевать в таких местах. И в то же время недостаточно богат, чтобы останавливаться в лучших.

— Зато здесь варят отличный эль, — заметил Грегор. — Я проверял в прошлый раз.

Внутри трактир оказался именно таким, каким я его помнил по прошлым поездкам: низкий потолок с балками, большой камин в центре зала, длинные столы и отдельные кабинки у стен. Трактирщик — краснолицый мужчина с пышными усами — приветствовал нас кивком и указал на свободный стол у камина. Купцы, о которых говорил Грегор, сидели в углу и действительно поглядывали на нас с любопытством, особенно на Лизу, но, встретив взгляд моего телохранителя, тут же уткнулись в свои кружки.

Мы заняли стол. Хаген почти сразу же задремал в кресле у огня — возраст брал своё, и долгая тряска в экипаже выматывала его сильнее, чем он готов был признать. Грегор отправился проверять периметр, а я и Лиза остались сидеть у камина, глядя на пляшущие языки пламени.

— Я никогда не была так далеко от поместья, — произнесла она тихо, и в её голосе прозвучало что-то, что я не сразу распознал. Не страх — скорее, благоговейный трепет перед огромностью мира.

— До столицы ещё дальше, — заметил я.

— Я знаю. — Она помолчала, глядя в огонь. — В поместье всё было понятно. Там я знала каждый угол, каждую половицу, которая скрипит, каждую розу в саду у Германа. А столица... Я там никогда не была. И я боюсь.

— За себя?

— За тебя, — она повернулась ко мне, и я увидел в её глазах ту самую тревогу, которую она так долго скрывала за решимостью и спокойствием. — Там будут те, кто хочет тебе зла. Я знаю: ты говорил, что справишься, что у тебя есть план и союзники... Но мне всё равно страшно. Потому что я не смогу тебе помочь, если что-то случится. Я не маг, не воин, не юрист. Я просто... просто...

— Ты — моя будущая жена, — перебил я. — И это больше, чем маг, воин и юрист вместе взятые.

Она слабо улыбнулась.

— Ты говоришь как герой из тех романов, которые я читала в библиотеке.

— Может быть, я их и прочитал. Тайком.

— Ты? — она усмехнулась уже более искренне. — Ты же кроме ведомостей и законов ничего не читаешь.

— Раньше не читал! А теперь у меня есть стимул.

Я взял её за руку, и мы сидели так несколько минут посмеиваясь и глядя в огонь. Треск поленьев, запах дыма и жареного мяса, далёкий гул голосов купцов — всё это складывалось в странную, почти убаюкивающую симфонию.

— Расскажи мне о столице, — попросила вдруг Лиза. — Не то, что говорит Хаген — о законах и судах. А то, что ты сам видел. Какая она... на самом деле?

Я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, вызывая в памяти картины двухмесячной давности.

— Столица... Это вечный шум, — начал я. — Там всегда особенно громко: колёса экипажей стучат по мокрой брусчатке, всюду крики разносчиков, лай собак, звон колоколов. Она не затихает никогда, даже ночью — всегда где-то что-то происходит. Но при этом, знаешь... Она живая. Настоящая. Не как наше поместье, где ничего не меняется из года в год. Столица — это хаос, но в этом хаосе есть свой порядок.

— А люди?

— Разные. Купцы, чиновники, студенты Академии, наёмники, воры, жрецы, маги. Если долго стоять на одном месте, можно увидеть всю Империю в миниатюре. — Я улыбнулся воспоминанию. — Когда я приехал в столицу в первый раз, я остановился в трактире «Старый писец». Это на Медной улице. Там очень своеобразные люди всех слоёв общества и, если долго сидеть на первом этаже, можно многое увидеть.

— А башни Академии? Они правда светятся по ночам?

— Правда. Там на вершине установлены магические фонари, которые зажигаются с закатом и гаснут с рассветом. Говорят, их создал какой-то архимаг триста лет назад, и с тех пор они ни разу не ломались. Ещё говорят, что в полнолуние они светятся особенно ярко — как будто луна спускается на землю и целует башни в знак признания заслуг всех магов, которые когда-либо учились в Академии.

— Красиво, — прошептала Лиза.

— Да. А ещё есть Арбитраж — огромное здание с колоннами и статуей богини Справедливости над входом. Только у этой статуи нет глаз — они завязаны, и в одной руке она держит весы, а в другой — меч. Хаген говорит, что это символ: правосудие слепо, но не беспомощно. А я вот думаю, что это символ того, как часто судьи не видят правды, прикрываясь законом.

Она слушала, не перебивая, и в её глазах я видел, как постепенно страх сменяется любопытством. Я рассказывал ей о порте — огромном, пропахшем рыбой и смолой, о складах на набережной, о гномьем банке с его суровыми охранниками и магическими счётными машинами, о газете «Столичные ведомости», которую печатали в огромном здании с паровыми прессами и разносили по городу мальчишки-разносчики.

— А особняк Шумахера, в котором мы будем жить, находится на тихой улице, — продолжал я. — Там растут старые липы, и по утрам поют птицы. Почти как у нас в поместье. Только вместо полигона — лавка булочника на углу, где пекут лучшие в столице ванильные булочки.

— Это ты сейчас для меня придумал? Про булочки?

— Честное слово, нет! Я сам их пробовал. Они и правда вкусные...

Она засмеялась — впервые за весь день, — и в этом смехе я услышал то, ради чего готов был ехать хоть на край света: немного облегчения, немного надежды, немного того самого счастья, которое мы оба искали.

Грегор вернулся с обхода как раз к тому моменту, когда трактирщик принёс ужин: тушёное мясо с овощами, свежий хлеб и по кружке горячего эля. Хаген проснулся, покряхтел, поправил очки и присоединился к трапезе, не преминув заметить, что мясо «пересолено, как бюджет военного департамента». Но ел с аппетитом.

Ночь прошла спокойно. Мы сняли две комнаты — одну для нас с Лизой, другую для Хагена, — а Грегор, по своему обыкновению, остался спать в общем зале, поближе к входу. Я лежал на узкой кровати трактира и слушал, как Лиза дышит рядом. Она заснула быстро, утомлённая дорогой и впечатлениями, а я ещё долго смотрел в потолок, прокручивая в голове всё, что нам предстояло.