Aki Latus – Купец (страница 5)

— До половины второго, — уточнил я, разворачивая салфетку. — Шумахер прислал отчёты, Воронцовы просят отсрочку по одному из платежей, а фон Хаген нашёл в архиве прецедент, который может пригодиться для будущих налоговых споров.

— Хаген, — тётушка Кларисса произнесла это имя с интонацией, которая превратила его в нечто среднее между «плесень» и «таракан». — Всё ещё живёт у нас в восточном крыле? Я думала, такие гости задерживаются максимум на пару недель.

— Он ценный советник, — спокойно ответил я. — И помог роду больше, чем некоторые кровные родственники.

Тётушка поджала губы, но ничего не сказала. Рихтер хмыкнул в кулак, явно оценив шпильку.

Дальше шёл ужин. Карл, по обыкновению, превзошёл самого себя: подали лёгкий бульон из куропатки, запечённую форель под сливочным соусом, ростбиф с тушёными овощами и, наконец, яблочный пирог — тот самый, что так полюбился Хагену. Блюда сменяли друг друга размеренно и неспешно, как параграфы в хорошо составленном договоре, но я почти не чувствовал вкуса. Комок в груди рос, твердел, напоминал о себе при каждом глотке.

Разговор тек вяло — обсуждали погоду, виды на урожай магических кристаллов с рудников, новую систему тренировок, которую Рихтер вводил для стражников. Я кивал, отвечал односложно и ждал. Ждал момента, когда часы пробьют половину восьмого — время, которое я назначил себе для объявления.

Когда Карл убрал тарелки из-под десерта и наполнил бокалы — кому вином, кому водой, — я понял, что момент настал.

Я поднялся. Стул скрипнул по паркету, и звук этот прозвучал резче, чем я ожидал. Все взгляды обратились ко мне.

— Прежде чем мы разойдёмся, — начал я, и собственный голос показался мне чужим, неестественно спокойным, — я должен сделать объявление.

Дядя отставил бокал. Рихтер нахмурился. Варгус замер, и его рука инстинктивно дёрнулась к поясу, где обычно висел боевой жезл — но сейчас, за столом, конечно, оружия не было. Тётушка Кларисса не шевельнулась, только глаза её сузились, став похожими на две ледяные щёлки.

— Я намерен просить руки Лизы, горничной нашего дома, и заключить с ней брак, — произнёс я, и слова эти упали в тишину, как камни в стоячую воду. — Я знаю, что по закону это невозможно без основания нового рода. Поэтому я намерен основать новый род. Свой собственный.

Тишина.

Только часы на каминной полке — неумолимые, как сама вечность, — отсчитывали секунды: тик-так, тик-так, тик-так.

— Ты... что? — Рихтер поперхнулся вином и уставился на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

Дядя молчал. Его лицо вдруг превратилось в маску — непроницаемую, застывшую, — и только пальцы, сжавшие ножку бокала чуть крепче обычного, выдавали напряжение.

Варгус медленно откинулся на спинку стула, и на его губах промелькнуло что-то отдалённо напоминающее уважение — странное, смешанное с тревогой, как у человека, который наблюдает за смельчаком, решившим пройти по канату над пропастью.

Но тётушка Кларисса...

Она не закричала, не швырнула салфетку на стол, не разразилась обвинениями. Вместо этого она с ледяной методичностью отложила приборы — нож справа, вилку слева, — промокнула губы салфеткой, сложила её аккуратно, как учили в пансионе благородных девиц, и только потом подняла глаза на меня.

Взгляд этот был страшен не гневом — отсутствием гнева.

— Эмиль, — начала она тихо, почти ласково, и от этого ласкового тона у меня по спине побежали мурашки. — Ты спас этот род. Ты совершил то, на что не были способны сильнейшие маги нашей семьи. Мы все перед тобой в долгу. Но это... это не тот долг, который можно выплатить позволением уничтожить всё, ради чего жили поколения Канцлеров.

Она взяла паузу — ровно настолько, чтобы её следующие слова упали в подготовленную тишину.

— Это мезальянс. Худший из возможных. Ты, может быть, думаешь, что любовь преодолевает всё, но за стенами этого поместья никто не будет думать. Все будут смотреть. И все будут помнить.

Она загнула тонкий палец, унизанный фамильным перстнем.

— Наши дочери и сыновья будут искать партии — достойные партии, — а им будут указывать на дверь. Потому что их кузен женился на прислуге. Ты понимаешь? Каждый раз, когда кто-то из Канцлеров войдёт в гостиную, за его спиной будут шептать: «А-а, это из того самого рода, где один из наследников спутался с горничной». Репутация — это не то, что восстанавливается за одно поколение.

Второй палец.

— Юридически основание нового рода — это отделение от семьи. Ты перестанешь быть Канцлером в глазах закона. Твой герб будет другим. Твои дети не унаследуют наши права, не войдут в реестр, не смогут претендовать на то, что принадлежит нашей крови по праву рождения.

И третий.

— Социально... о, социально ты бросаешь вызов всем родам сразу. Всем. Они воспримут это как объявление войны их устоям — тем самым устоям, на которых держится Империя уже тысячу лет.

Она замолчала. В столовой снова стало тихо, и в этой тишине каждое её слово всё ещё висело в воздухе, отравляя его, как ядовитый туман.

— Ты закончила, тётушка? — спросил я, когда тишина стала невыносимой.

— Вполне.

— Хорошо. — Я сделал паузу, собираясь с мыслями. Аргументы, которые мы репетировали с Хагеном, выстроились в голове, как шеренга солдат перед боем. — По первому пункту: репутация рода. Я согласен — это риск. Но подумай вот о чём: ещё полгода назад род Канцлеров считался финансовым банкротом, который вот-вот рухнет и будет с позором исключён из реестра. Кто бы тогда отдал за наших дочерей своих сыновей? Никто. А теперь мы — род, который уничтожил Демидовых. К нам едут купцы, нас ищут партнёры. Репутация — это результат действий, а не следования правилам.

Она хотела возразить, но я не дал.

— По второму пункту: отделение от семьи. Да, мой герб будет другим. Но, тётушка, — я соединил руки вместе, — я не разрываю связей. Я остаюсь союзником. Рудники, мануфактуры, контракты, связи с Тайной канцелярией — всё это останется доступным роду. Два рода под одним союзным договором сильнее, чем один род, пытающийся удержать всё внутри.

— По третьему. — Я вздохнул. — Вызов всем родам... Я его уже бросил, тётушка. Когда раздавил Демидовых, когда вскрыл их связь с культом, когда работал на Канцелярию, я уже бросил вызов всем заинтересованным. Теперь они меня боятся, и это правда. Но страх, как верно заметил один мой знакомый — плохой фундамент для дружбы, зато отличный — для переговоров с позиции силы. Если они попытаются бойкотировать меня, я найду способы обойти бойкот. Магия контрактов — это магия лазеек.

Тётушка вскинула голову, её ноздри гневно раздувались, но прежде чем она успела произнести хоть слово, раздался грохот.

Рихтер встал.

Стул под ним отлетел на добрых полметра и врезался в стену, заставив Карла вздрогнуть и едва не выронить кувшин. Он обогнул стол — массивный, шумный, заполняющий собой пространство так же неумолимо, как его любимый боевой посох заполнял полигон — и хлопнул меня по плечу раскрытой ладонью.

Я пошатнулся. Честно — чуть не упал со стула, и только многолетняя привычка балансировать над пропастью бюджетов удержала меня в вертикальном положении.

— Ну ты даёшь, счетовод! — взревел он, и в голосе его звенел неподдельный, почти мальчишеский восторг. — Я думал, ты сидишь там, в своих бумажках, и ничего круче судебного иска не выдумаешь! А ты! Сначала Демидовых развалил, как гнилой сарай, а теперь прёшь на саму систему! На имперский устав, мать его за ногу!

Он захохотал — громко, искренне, так, как смеялся только после особенно удачной тренировки или хорошей драки.

— Давно пора было! Я ещё когда смотрел, как ты с этими старыми хрычами в арбитраже возишься, подумал: этому парню нужно дать больше власти, он её так использует, что вся Империя треснет по швам! — Он снова хлопнул меня, на этот раз чуть слабее. — Я с тобой, братец!

Тётушка Кларисса поджала губы и замолчала. Её ледяная конструкция дала трещину — не от моих контраргументов, а от этого неожиданного, шумного, совершенно неаристократического вторжения. С Рихтером она спорить не умела — его невозможно было победить логикой, потому что он жил по законам боевой магии, а не великосветских салонов.

И тогда заговорил дядя.

Он отставил бокал — с тихим, сухим стуком, — и я понял, что сейчас начнётся самое важное.

— Сядь, Рихтер, — произнёс он спокойно, и в голосе его была та самая командирская сталь, которую боевые маги впитывали с молоком матери. — Дай нам закончить этот ужин цивилизованно.

Рихтер, как ни странно, подчинился — поднял стул, поставил его на место, сел.

Дядя перевёл взгляд на меня. Долго смотрел — я чувствовал, как его глаза изучают моё лицо, словно ищут в нём что-то, известное только ему одному.

— Когда твой отец был ещё жив, — начал он медленно, словно каждое слово имело вес золотого слитка, — мы с ним однажды поспорили о природе нашей родовой магии. Он утверждал, что магия контрактов — это не просто умение читать мелкий шрифт и находить лазейки. Он сказал: «Магия контрактов — это магия воли. Если у тебя нет воли изменить мир, зачем ты заключаешь контракты?». Я тогда не понял его слов. Я был боевым магом, как Рихтер, и думал, что сила измеряется в заклинаниях, огне и разрушениях.

Он сделал паузу. Часы на каминной полке отсчитывали секунду за секундой.