Aki Latus – Купец (страница 4)

Глава 2: Стекло и кровь

Утро дня, который должен был изменить всё, началось до отвращения буднично — с холода, пробравшегося под одеяло, и настойчивого стука в дверь. Карл, старый дворецкий, державшийся за своё место зубами даже тогда, когда казна пустела быстрее винной бочки на солдатской пирушке, принёс поднос с чаем и тостом, а заодно — свежую ведомость от Шумахера, которую тот прислал с ночным курьером.

— Доброе утро, господин Эмиль, — проскрипел он, ставя поднос на прикроватный столик и косясь на мой рабочий стол, заваленный бумагами. — Осмелюсь доложить, ваш дядя просил передать, что ужин сегодня ровно в семь, и он ожидает всех членов семьи в полном составе. Включая вас и Рихтера.

Я потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. В голове ещё плавали обрывки какого-то дурацкого сновидения — кажется, мне снилось, что я подписывал бесконечную ведомость, которая всё удлинялась и удлинялась, а чернила в чернильнице никак не кончались.

— Спасибо, Карл. Скажи дяде, что я буду.

— Непременно. И ещё... — старик замялся в дверях, что было на него совершенно не похоже — Карл служил ещё при отце и обычно не мялся, а рубил правду-матку, как заправский сержант. — Лизетта просила передать, что ваша парадная сорочка выглажена. И что она будет ждать вас в малой гостиной за час до ужина.

В груди что-то ёкнуло и пропустило удар.

— Спасибо, — повторил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Карл кивнул и исчез за дверью, оставив меня наедине с чаем, тостом и тем самым свинцовым комком, который в последние недели прописался где-то между сердцем и желудком.

Сегодня. Это случится сегодня.

Я взял чашку, сделал глоток — чай был чуть горячее, чем обычно, но я даже не поморщился. Мысли скакали, как бешеные белки в колесе, перебирая аргументы, которые я выстроил за эти дни. Хаген помог мне отточить формулировки до бритвенной остроты, мы всех их прорепетировали трижды, и каждый раз старый судья находил новую дыру в моей логике, которую мы латали вместе, как старую крышу перед грозой.

Гроза и должна была грянуть сегодня.

Остаток дня прошёл в каком-то сюрреалистическом тумане. Я пытался работать — разбирал отчёты, писал письмо Воронцовым насчёт отсрочки одного из платежей, — но строчки плыли перед глазами, а цифры складывались в дурацкие комбинации, не имевшие никакого отношения к бухгалтерии. В пять пополудни я сдался, отодвинул бумаги и отправился в малую гостиную.

Лиза ждала меня там.

Она стояла у окна в своём форменном платье горничной — тёмно-сером, строгом, с белым передником, — но сегодня оно сидело на ней как-то иначе, словно она сама стала чуть выше, чуть прямее, будто какая-то невидимая нить натянулась внутри неё от макушки до пят. Светлые локоны были убраны в тугой пучок на затылке — не осталось ни одной выбившейся пряди, — и только пальцы, нервно перебиравшие складку передника, выдавали её волнение.

— Ты пришёл, — сказала она, оборачиваясь, и в её голосе прозвучало облегчение, от которого у меня что-то сжалось в горле.

— Я же обещал.

— Ты много чего обещал за последнее время. Например, спать хотя бы по шесть часов в сутки!

— Это другое.

— Конечно, другое, — она улыбнулась уголками губ, но улыбка вышла натянутой. — Давай, поворачивайся. Сюртук нужно застегнуть по всей форме, а у тебя вечно пуговицы перекошены. Как ты вообще выживал без меня все эти годы?

— Плохо выживал, — признался я, вставая к ней спиной и позволяя её пальцам пробежаться по пуговицам.

В комнате было тихо. Только тикали старые напольные часы в углу — подарок отца, привезённый им откуда-то из восточных провинций, — да где-то за окном кричали вороны, почуявшие приближение ночи.

Пальцы Лизы чуть дрожали, но она справлялась — одну за другой, пуговицы входили в петли с тихим, почти неслышным шорохом. От неё пахло яблочным пирогом и ванилью — запах, который стал для меня запахом дома.

— Готово, — сказала она, отступая на шаг и оглядывая меня с головы до ног. — Теперь ты выглядишь как человек, который собирается объявить войну.

— Примерно так и есть.

Она посмотрела мне в глаза — прямо, не отводя взгляда, — и я вдруг понял, что она знает. Не догадывается, не предполагает — знает, что я собираюсь сделать, потому что знает меня, и этого ей было достаточно.

— Я сегодня объявлю им, Лиза. Всем, кто будет за столом. О моём намерении просить твоей руки и заключить брак. И о том, что для этого я должен основать новый род.

Она не вздрогнула. Не ахнула, не прижала руки к груди, как делают героини дешёвых романов, которые она иногда тайком читала в библиотеке. Просто стояла и смотрела, и в весенних глазах её медленно разгоралось что-то, похожее на свет далёкой, ещё невидимой звезды.

— Это станет необратимым, — продолжил я, потому что нужно было сказать до конца, до самой сути, до дна. — Как только эти слова прозвучат, назад дороги не будет. Нас попытаются остановить. Наследие Канцлеров, традиции, закон, сплетни, бойкот — всё это обрушится на нас, и я не знаю, выдержим ли мы. Я знаю только, что готов попробовать. А ты? Ты готова?

Она шагнула ко мне. Взяла за руку — просто взяла, и я почувствовал, как её сухие горячие пальцы сжали мои.

— Я горничная. Податного сословия. Без роду, без титула, без приданого, — голос её звучал тихо, но твёрдо. — Последние полгода все вокруг шепчутся, что я сплю с молодым хозяином и скоро меня вышвырнут с позором. Мне страшно, Эмиль. Каждый день страшно. Но... это не так страшно, как представить, что ты однажды не вернёшься из очередной поездки. Что я останусь здесь, в этом поместье, и буду просто горничной, которая когда-то знала одного сумасшедшего счетовода с магией контрактов и привычкой спать по три часа в день.

Она перевела дыхание, и я увидел, как на глазах у неё выступила влага — всего на секунду, прежде чем она сморгнула её.

— Так что да. Я готова.

Я обнял её — без слов и без пафоса. Просто прижал к себе, чувствуя, как бьётся её сердце где-то на уровне моей груди, и подумал, что ради этого ритма, ради этого стука я готов пройти хоть через все круги бюрократического ада и выйти с другой стороны. Даже если эта сторона будет гореть синим пламенем.

Часы пробили три четверти седьмого.

— Пора, — сказал я, отпуская её.

— Пора, — эхом откликнулась Лиза и, прежде чем я успел выйти, поцеловала меня в щёку, оставив на скуле влажный след, который я стёр рукавом уже в коридоре.

Большая столовая родового поместья выглядела сегодня торжественно и мрачно одновременно. Длинный дубовый стол, способный вместить тридцать человек, был накрыт на шестерых — старая семейная традиция требовала, чтобы в дни официальных ужинов сервировка сохранялась в полном объёме, даже если большинство стульев пустовало. Тяжёлые серебряные канделябры, потемневшие от времени, отбрасывали дрожащие тени на стены, обитые тёмно-бордовым штофом. Парадный сервиз — подарок прошлого императора много раз пра-прадеду за какую-то военную кампанию, о которой уже никто не помнил, — сиял белизной, и на каждой тарелке красовался герб рода: боевой жезл, перекрещённый с гусиным пером.

За столом уже сидели.

Дядя — во главе, как и положено главе рода. За последние месяцы он постарел лет на десять: седина, раньше только серебрившая виски, теперь покрывала всю голову, а морщины на лбу стали глубже, резче, будто прорезанные ножом. Но выправка осталась прежней — прямой спины, расправленных плеч, — и глаза из-под кустистых бровей смотрели цепко, оценивающе, как у старого военного, который привык командовать и принимать решения.

Справа от него — тётушка Кларисса, вдова старшего брата отца, перебравшаяся в поместье после смерти мужа десять лет назад. Она была одета в тёмно-зелёное платье с глухим воротом — строже, чем обычно, — и казалась вырезанной из слоновой кости: те же бледные, аристократические черты, тот же острый подбородок, та же манера держать голову чуть наклонённой, словно она постоянно слушала что-то, не предназначенное для чужих ушей. На морщинистых пальцах поблёскивали кольца — родовые, старые, и каждое рассказывало свою историю о браках, союзах и наследствах.

Рихтер сидел слева от дяди и чувствовал себя явно не в своей тарелке. Парадный мундир — тёмно-синий, с серебряным шитьём по воротнику и обшлагам — сидел на нём мешковато, как будто его одолжили у кого-то на размер больше. Видно было, что надевал он его хорошо если пару раз в год, и то под угрозой лишения жалованья. Он вертел в пальцах вилку, явно мечтая оказаться где-нибудь на полигоне, где можно было бы снять этот дурацкий мундир и как следует помахать боевым посохом.

Рядом с ним — Варгус, начальник стражи. Единственный за столом, кто не был кровным родственником, но сидел здесь по праву: старый служака, двадцать лет охранявший ворота и не раз доказывавший преданность роду. Сегодня он был приглашён как доверенное лицо — и, судя по его напряжённому лицу, понимал, что это приглашение неспроста.

Карл, застывший у дверей с кувшином вина, завершал эту картину.

Я вошёл и занял своё место — напротив Рихтера, рядом с тётушкой. Тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивают свечи в канделябрах.

— Рад, что ты смог присоединиться к нам, Эмиль, — произнёс дядя, откашливаясь. Голос его звучал ровно, но я уловил в нём нотку напряжения — как у человека, который знает, что сейчас начнётся гроза, но надеется, что пронесёт. — Ты выглядишь уставшим. Опять работал до полуночи?