Aki Latus – Купец (страница 3)

— Я услышал оба варианта, — я обвёл взглядом сначала Хагена, потом Кси, и мне показалось, что в четырёх глазах фамильяра промелькнуло что-то похожее на уважение. — Залог и патенты — это медленный путь. Война — быстрый. Я не выбираю ни один из них прямо сейчас. Я собираюсь обдумать всё это, взвесить и составить план. Но для начала, Адриан, ответь мне на один вопрос.

— Спрашивай, мой мальчик. — Хаген вернулся в кресло и снова стал похож на старого доброго наставника, только в глазах ещё догорали отблески недавней перепалки.

— Был ли в истории Империи хотя бы один прецедент, когда аристократ успешно основал новый род ради брака с простолюдинкой?

Хаген замолчал. Снял очки. Протёр их особенно тщательно, будто от чистоты линз зависело то, что он собирался сказать.

— Был, — тихо произнёс он. — Сто лет назад. Барон Шталь. Женился на дочери кузнеца из какого-то захудалого городишки на восточной границе. Основал новый род — формально всё чисто, все три условия выполнил почти без помарок, даже заручился рекомендациями трёх баронов с соседних земель, которые были должны ему денег.

— И что случилось?

— Его бойкотировали. Не сразу, не в открытую — аристократы никогда не действуют в лоб, если можно удавить шёлковым шнурком за закрытыми дверями. Сначала перестали приглашать на приёмы. Потом — исключили из торговых гильдий. Поставщики разорвали контракты, ссылаясь на «непредвиденные обстоятельства». Его дети — а у него их было трое — не смогли найти партии, ни одной, хотя приданое предлагалось вполне приличное. Род угас во втором поколении — дочери ушли в монастырь, сын спился и погиб на дуэли с каким-то заезжим наёмником. Поместье отошло кредиторам, а герб Шталей вычеркнули из реестра как «несостоятельный».

Я молчал. Комок под рёбрами стал свинцовым, он больше не давил — он тянул вниз, к земле, как будто кто-то привязал к сердцу чугунную гирю и с интересом наблюдал, сколько я продержусь.

— Тебя будут душить, — резюмировал Хаген, глядя мне прямо в глаза, и в его голосе не было ни осуждения, ни сочувствия — только усталая правда. — Не потому, что ты плох. Не потому, что нарушаешь закон. А потому, что ты посмел. Ты — выскочка, счетовод, человек, который раздавил Демидовых их же методами, и теперь каждый аристократ в Империи знает твоё имя. Они боятся тебя, Эмиль, и ровно поэтому, когда ты объявишь о намерении основать новый род... они вспомнят барона Шталя. И сделают всё, чтобы повторить тот сценарий.

— Кроме одного, — произнёс я, и сам удивился тому, насколько спокойно прозвучал мой голос. — У барона Шталя не было Тайной канцелярии за спиной.

Хаген моргнул. А потом медленно, очень медленно кивнул:

— Это аргумент. Но даже фон Бок не всесилен мой мальчик. Его влияние заканчивается там, где начинается личная воля Императора.

— Значит, осталось только дойти до Императора.

Кси за моей спиной издал звук, похожий на смех, — низкий, рокочущий, как далёкий гром, в котором слышалось что-то доисторическое, почти звериное:

— Вот теперь я узнаю своего контрактора. Давно пора было перестать рефлексировать и начать действовать!

Поздним вечером, когда поместье затихло и даже вездесущий Рихтер перестал гонять стражу по полигону, я поднялся в свои покои и обнаружил Лизу.

Она сидела в кресле у окна, поджав ноги и укутавшись в старый плед, который я помнил ещё с детства, — его вязала матушка, когда отец был жив и наш род ещё не висел на волоске над пропастью. На столике рядом дымились две чашки чая и тарелка с ванильными булочками — Лиза осваивала кухню с упорством, достойным боевого мага, и, надо сказать, результаты уже превосходили всё, на что была способна местная кухарка.

— Ты долго, — сказала она, не оборачиваясь, и в голосе её не было упрёка — просто констатация факта, мягкая, как тот самый плед на её плечах. — Я уже думал послать за тобой Германа, но вспомнила, что он вряд ли оторвётся от своих роз.

— Прости. Разговор с Хагеном затянулся. А потом этот... — я замялся, подбирая слово, — ...демон решил, что без его мнения невозможно обойтись.

— Кси? — Лиза наконец повернулась, и свет свечи мягко очертил её лицо — глаза цвета весеннего неба, пухлые губы, слегка растрёпанные светлые локоны, которые она всегда заправляла за ухо, когда волновалась. — Он опять предлагал тебе идти воевать?

— Ты знаешь о наших разговорах?

— Я знаю тебя, — она пожала плечами, и в этом жесте было столько простого, спокойного понимания, что я почувствовал, как комок под рёбрами начинает понемногу рассасываться. — Ты в последнее время всегда возвращаешься от Хагена с таким лицом, будто тебе только что огласил приговор, а потом долго сидишь и смотришь в одну точку. А когда в твоей голове говорит Кси, у тебя левый глаз чуть дёргается.

— Правда?

— Правда. Садись уже, чай стынет.

Я сел. Взял чашку. Сделал глоток — чай был именно той температуры, которую я любил: горячий, но не обжигающий, с капелькой мёда и ломтиком лимона. Лиза помнила. Она вообще помнила все эти мелочи, которые обычно теряются в суете дней, — как я люблю чай, с какой стороны класть перо на столе, в какой день недели Шумахер присылает отчёты и когда лучше не подходить с вопросами.

— Я должен тебе кое-что рассказать, — произнёс я, ставя чашку на блюдце. — И это будет долгий, сложный разговор. С кучей юридических терминов и... перспективами, от которых у меня самого волосы шевелятся.

Лиза отставила свою чашку и развернулась ко мне всем корпусом.

— Говори.

И я рассказал.

Всё, без утайки и без попыток сгладить острые углы: о Статьях семнадцатой и восемнадцатой, о трёх условиях — залоге в двести тысяч, трёх рекомендациях и трёх заслугах перед Империей. О бароне Штале, чей род увял, как те засохшие розы в кабинете Германа. О Хагеновском предупреждении про «удушение». О Кси, который предлагал быстрый путь через войну, и о том, что этот путь — тоже не гарантия, а скорее ставка на красное в рулетке, где крупье — сама судьба и у неё на рукаве краплёные карты.

Она слушала меня молча — только пальцы нервно перебирали край пледа, и этот жест был единственным, что выдавало её волнение. Когда я закончил, в комнате повисла тишина — тягучая, плотная, как тот туман за окном.

— Значит, это всё же возможно? — спросила Лиза, и я услышал в её голосе что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

Не страх. Не отчаяние. Надежду — осторожную, хрупкую, как первый лёд на луже, но всё-таки надежду.

— Да, — ответил я. — Если действовать по плану.

— Тогда план — это именно то, что нам нужно.

Она вдруг встала, подошла к моему столу — тому самому, где ещё утром я мучил ведомости и плодил кляксы, — взяла чистый лист бумаги и вывела своим аккуратным, почти каллиграфическим почерком:

«План основания рода. Пункт первый: Залог».

Без магии. Без печатей и кровавых подписей. Просто лист бумаги и двое людей, которые решили, что отступать некуда.

Я смотрел на этот лист, и что-то внутри меня медленно, неотвратимо вставало на место, как вправленный сустав. Вот так это и делается, Канцлер. Не подписью кровью на древнем пергаменте, не магией контрактов и не интригами за спиной у врагов. А простым решением — взять и начать. С пункта первого. С самого начала.

Лиза вернулась в кресло, и я впервые за долгое время заметил в уголках её губ что-то похожее на улыбку — ту самую, от которой моё сердце пропускало удар, чтобы потом пуститься вскачь как бешеное.

— Ты сумасшедшая, — выдохнул я.

— Я в курсе, — парировала она. — Поэтому я здесь.

Ночь накрыла поместье тишиной. Лиза уснула в кресле, так и не выпустив край пледа из пальцев, и я осторожно укрыл её вторым, принесённым из спальни, а сам сел обратно за стол, к разложенным бумагам.

Лист с заголовком «План основания рода» лежал передо мной, девственно-чистый под первым пунктом, и требовал продолжения.

— В этой девочке больше решимости, чем в тебе, парень, — произнёс Кси, и в его мысленном голосе, против обыкновения, не было ни тени сарказма. Только усталое, почти отеческое одобрение. — Береги её. Такие, как она, рождаются раз в столетие, и обычно их сжигают на кострах или выдают замуж за старых герцогов, где они увядают, так и не показав миру своих зубов.

— Я уберегу, — мысленно ответил я, глядя на спящую Лизу и чувствуя, как где-то в груди разливается странное, почти забытое тепло. — И сделаю всё, чтобы этот план сработал.

— Тогда не будем терять время. Пункт второй, — хмыкнул Кси, — я предлагаю назвать «Поиск трёх идиотов, которые согласятся дать рекомендацию выскочке со скандальной репутацией». У тебя есть идеи?

— Есть, — я взял перо и наконец-то вывел под заголовком несколько строк, уже без клякс, — но об этом мы подумаем завтра. А сейчас дай мне просто посидеть в тишине.

Кси фыркнул и растворился где-то на задворках сознания, оставив после себя слабый запах гари и серебряного тумана. Я же откинулся в кресле и закрыл глаза, позволяя себе редкую, почти неприличную роскошь — просто быть здесь и сейчас, не рефлексируя, не планируя и не ожидая удара из темноты.

В камине потрескивали дрова. Лиза тихо дышала во сне. Где-то вдалеке Рихтер, кажется, опять гонял ночную стражу, но звук был едва слышен, приглушённый толстыми стенами старого особняка.

Обратного пути не было.

И, странное дело, меня это больше не пугало.