Aila Less – Закат в моих ладонях (страница 3)
– Как трогательно, – заметил он. – Бастард, возвращающийся в родовое гнездо. Надеюсь, ты озаботился доказательствами? Свидетельством, скреплённым печатью? Или, на худой конец, трогательное письмецо от твоего папаши, где он, умирая, признаёт тебя своим кровным отпрыском? Для ясности, понимаешь ли.
– Персиваль! – раздался звонкий, взволнованный голос. Леди Элизабет сделала шаг вперёд, её щёки вспыхнули ярким румянцем, а голубые глаза сверкнули не детским гневом. – Как ты смеешь! Ты говоришь о нашем отце! О маркизе! Твои слова… они недостойны джентльмена!
Персиваль обернулся к ней, изобразив на лице преувеличенное удивление.
– Милая кузина, я лишь выражаю законное любопытство, которое разделяет, не сомневайся, весь свет. После всех потерь, – он многозначительно взглянул на траурный камеей на груди леди Констанс, – мы должны быть особенно бдительны к тем, кто претендует на место твоего отца.
Гидеон, казалось, вообще не обратил внимания на эту перепалку. Он перевёл на Персиваля свой взгляд: ни тени гнева, ни намёка на удивление – только холодное, изучающее внимание.
– Я привёз все необходимые документы, – произнёс он чётко. – И семейные адвокаты уже приступили к их рассмотрению в Лондоне. Если твой интерес столь… настойчив, Персиваль, ничто не препятствует тебе лично отправиться туда и удовлетворить его. Двери конторы мистера Лэнгфорда, смею полагать, для тебя открыты.
Персиваль тихо рассмеялся. Звук был резким, сухим, лишённым всякой искренней весёлости.
– О, будь уверен, я это непременно сделаю. Не сомневайся ни на секунду. А пока… – он сделал широкий, гостеприимный жест рукой, обводя пространство вокруг, – добро пожаловать в Роузхолл, дорогой кузен. Надеюсь, ты не питаешь иллюзий относительно… тёплого семейного приёма.
Леди Констанс, не меняя выражения лица, слегка подняла руку в чёрной перчатке, жестом останавливая кузена.
– Довольно, Персиваль, – сказала она с строгостью в голосе. – Излишняя экспрессия неуместна. – Она снова обратилась к Гидеону, и её тон стал формально-деловым. – Лорд Гидеон, ваши апартаменты подготовлены. Ужин будет подан в малой столовой через полчаса, если вы пожелаете присоединиться.
Гидеон выдержал ещё одну короткую паузу, его взгляд скользнул по лицу леди Констанс, по любопытствующей Элизабет, по самодовольной физиономии Персиваля. Этот дом, этот холм, эти люди – всё это было ему глубоко чуждо. И это чувство было взаимным.
– Благодарю вас, леди Констанс, – произнёс он наконец, слегка склонив голову в вежливом, но отстранённом полупоклоне. – Я проследую в свои комнаты. Ужинать не стану, устал. Спокойной ночи.
Не дожидаясь ответа, он повернулся к лакею, который тут же сделал шаг вперёд.
– Джонс, – раздался ровный, не повышающийся голос леди Констанс. – Проводите лорда Гидеона в его апартаменты. И проследите, чтобы его ничто не беспокоило.
– Да, миледи, – лакей склонился, затем обратился к Гидеону: – Милорд, пожалуйста, за мной.
Не дожидаясь дальнейших комментариев, Гидеон повернулся, опёрся на трость и направился к арке, ведущей вглубь дома, оставляя за спиной то густое, немое напряжение, которое, он знал, разрядится бурным шёпотом едва только тяжёлая дубовая дверь за ним захлопнется. Его отвели в комнату в старой части дома – просторную, с высокими потолками, уставленную громоздкой мебелью. Широкие окна были скрыты тяжёлыми занавесями из бархата, цвет которого давно выцвел до неопределённого тёмно-зелёного. В камине, обрамлённом потемневшим от времени мрамором, уже плясали живые языки пламени, отбрасывая на стены беспокойные тени. Их трепещущий свет выхватывал из полумрака стол, где стояла нераспечатанная бутылка коньяка и бокал из тонкого хрусталя.
Гидеон медленно снял промокший дорожный сюртук, ощущая, как отсыревшая шерсть тяжело сползает с плеч, и бросил его на спинку глубокого кресла. К сухому платью не потянуло. Вместо этого он подошёл к окну, раздвинул пальцами тяжёлую ткань и прикоснулся лбом к холодному стеклу. За ним бушевала непроглядная ночь, и лишь косые струи дождя, мелькавшие в отсветах огня, хлестали по переплётам, чтобы тут же растёкшись вниз мутными ручьями. Где-то внизу, за чёрным провалом парка шумело море – тот самый низкий, вечный гул, который он помнил с детства и который теперь казался голосом самого этого места. Плечо ныло сильнее обычного, он стиснул челюсть, привычно заставив её отступить в фоновый гул. Обернувшись, он взял со стола массивный подсвечник с тремя свечами, и с этим островком света в руке он вышел обратно в коридор.
Лакей, молодой парень с бледным, словно не видевшим солнца лицом, всё ещё стоял неподалёку, переминаясь с ноги на ногу в тени высоких панелей.
– Куда изволите, милорд? – тихо спросил он, но в его голосе сквозило нескрываемое беспокойство.
Гидеон остановился, и повернул к нему. Пламя свечей дрогнуло, осветив его спокойное, непроницаемое лицо с резкими тенями в глазницах.
– В западное крыло. Оно всё ещё заброшено после пожара?
Лакей замялся, опустил взгляд на свои начищенные до блеска башмаки.
– Так точно, милорд. – Он проглотил комок в горле. – Полы прогнили, потолки местами обвалились… Вам не стоит туда ходить, особенно ночью. Мало ли что… И… простите, вы, кажется, забыли трость. Прикажете принести?
Гидеон медленно покачал головой, и его тень гигантским маятником качнулась по стене.
– Не требуется. Я и без неё прекрасно справляюсь.
Он пошёл дальше, не оборачиваясь, поглощённый кольцом своего света. Лакей остался стоять в коридоре, глядя, как свет удаляется, пока его не поглотила глубокая тьма на повороте. Западное крыло встретило Гидеона ледяным, влажным сквозняком, который пахнул не просто сыростью, а глубокой, вековой плесенью, смешанной с чем-то горьким и приторным – призраком дыма, намертво впитавшегося в камень и дерево. Его шаги отдавались пустым эхом. Половицы прогибались под ногами с жалобным, протяжным скрипом. Двери, приоткрытые в чёрные провалы комнат, скрипели на ржавых петлях.
Он прошёл через пустые комнаты, где когда-то жили гости. Обои свисали со стен огромными пузырящимися лохмотьями, обнажая почерневшую штукатурку. На полу лежал пушистый, нетронутый слой серой пыли, в котором отпечатывались лишь следы мелких лапок. В углах висела толстая и липкая паутина, украшенная пылью. В одной из зал на стене ещё держался остов огромного зеркала в золочёной раме, но стекло было прочерчено глубокой трещиной, и оно отражало не комнату, а лишь фрагмент тьмы и дрожащее пламя его свечей. В другой свисали с карнизов обрывки гобеленов – некогда на них были вышиты яркие сцены охоты, а теперь краски выцвели до грязно-серых и бурых тонов.
Наконец он дошёл до маленькой комнаты в самом конце коридора – той самой, где он жил ребёнком после того, как отец забрал его на воспитание в свою семье. Дверь была приоткрыта, и из щели пробивался слабый свет от единственной свечи на подоконнике. Гидеон замер на пороге, затаив дыхание, а затем вошёл отодвинув дверь плечом. Комната встретила его не просто забвением, а точной, леденящей копией его прошлого. В слабом свете его свечей обстановка проступала из мрака, как иллюстрации из книги, которую он не хотел перечитывать, но не мог забыть.
Вот здесь стояла узкая кровать с тонким матрасом, слишком жёсткая для одиннадцатилетнего мальчика, привыкшего к мягким перинам материнской квартиры в Лондоне. Гидеон помнил, как по ночам, лёжа на ней, он вслушивался в скрипы огромного дома, пытаясь угадать, чьи это шаги, и каждый раз надеясь, что они направятся к его двери. Но, никто к нему так и не приходил. У окна с видом на тёмный сад, стоял маленький письменный стол, за которым он часами выводил латинские буквы под ледяным взглядом гувернёра. А в углу зиял пустотой камин – его скупо топили, лишь в самые лютые морозы.
Гидеон приехал в Роузхолл одиннадцатилетним мальчиком оторванным от всего, что знал и любил. Отец, маркиз Эдмунд Эшфорд, принял решение, которое казалось ему справедливым и необходимым: сына, пусть и незаконнорожденного, следовало воспитывать подле себя, сделать из него джентльмена, вложить в него амбиции и долг, с которыми не справилась бы, по его мнению, легкомысленная французская актриса. Для Гидеона же это было не воссоединением, а похищением. Его поместили в это крыло, в эту комнату, словно в карантин – подальше от глаз законной семьи, но достаточно близко, чтобы напоминать о его происхождении.
Он часто лежал без сна, глядя в потолок, и повторял про себя вопросы, на которые боялся ответить вслух. Зачем отец встречался с его матерью, если считал её недостойной? Зачем позволил ему родиться, чтобы потом стыдиться этого факта? Любил ли он её когда-нибудь, или она была лишь красивой игрушкой, которую можно было выбросить, когда она стала неудобной? Он много думал, не знал и боялся, как спросить об этом у отца или у злобной мачехи.
Однажды, за ужином, когда ему было двенадцать, он осмелился спросить у леди Констанс: