Aila Less – Закат в моих ладонях (страница 2)
– Ну и упрямая же ты, дитя моё. Ладно, не стану я вам, молодым мешать, – произнесла она с лукавым видом, подмигнула Томасу и направилась к выходу. На столе она оставила завёрнутый в чистую тряпицу ещё тёплый хлеб – немой знак милосердия, принимать которое Вайолет находила унизительным, но была вынуждена. Попрощавшись и пожелав капитану скорого выздоровления, миссис Грин вышла, притворив дверь так, что сквозь щель вновь просочилась тонкая, колючая струя зимнего воздуха.
Томас молча стоял, не сводя глаз с Вайолет. Та, не в силах выдержать его пристальный взгляд, махнула головой в сторону занавески, что отделяла её крошечную комнатку.
– Пройдём, – тихо сказала она.
Он последовал за ней. В маленькой каморке, где стояла лишь узкая кровать и простой сундук, было чуть темнее. Вайолет села на край матраса, и Томас опустился рядом: его вес заставил дерево кровати тихо скрипнуть. Он без лишних слов взял её руки в свои шершавые ладони.
– Снова холодные, – подметил он. – Вай, ты ела сегодня?
– Ела, не волнуйся, – сказала девушка, опустив глаза и крепче сжав его пальцы.
– Я же вижу по глазам, что врёшь, – ответил он без упрёка. В его словах была усталая нежность. – Прошу, не экономь на себе. Я принесу завтра ещё мяса и хлеба.
Он сделал паузу, выдохнул, словно собираясь с духом, и продолжил:
– Мэлори, который заведует конюшней, сказал, что меня могут взять работать в поместье. Обещал отдельный домик возле конюшен и стабильную плату раз в месяц. И тогда… – он поднял на неё взгляд, и зелёные глаза загорелись решимостью, – тогда я смогу закрыть все ваши долги и помочь твоему отцу.
– Ох, Томми, – Вайолет покачала головой, и её длинные волосы колыхнулись у щек. – Не беспокойся так за меня. Я справлюсь сама. Ты и так уже многое сделал для нас. И я очень ценю это.
– Ты же знаешь, зачем я всё это делаю, Вай. Ты единственная, что у меня есть. Что со мной стало бы, если бы тебя не было?
– Не говори глупостей, – она попыталась отвести взгляд, но он не отпускал её рук. – Из-за меня у тебя теперь лишние заботы.
– Это не важно, Вай! – Его голос сорвался на полуслове. Он обнял её за плечи, притянув к себе в жестком, неловком, но искреннем порыве. – Смотри, что я достал для тебя. Хотел дать раньше, но не хотел показывать при миссис Грин.
Осторожно высвободившись, он достал из-за пазухи небольшой бежевый сверток из мягкой кожи и развернул его. На его ладони лежала тонкая серебряная цепочка с кулоном – голубым камнем, чистым и прозрачным, словно осколок летнего неба. Камень был оправлен в изящное серебро, узор напоминал то ли крылья, то ли завитки ветра. Даже в полутьме комнаты камень ловил свет из соседней комнаты и отбрасывал на стену дрожащие бледные блики.
Вайолет замерла. Её глаза расширились, губы чуть приоткрылись от немого изумления.
– Где ты это взял? – выдохнула она наконец, и в её голосе прозвучал испуг. – Боже, Томми! Это же очень дорого!
– Накопил, – коротко сказал он, не отрывая взгляда от её усталого лица. – Прошу, прими. И дай мне надеть его.
Девушка заколебалась, её пальцы теребили край юбки. Но, повинуясь тихому, но властному желанию в его глазах, она медленно повернулась к нему спиной, откинула густые каштановые волосы на одно плечо, обнажив тонкую бледную шею. Томас на мгновение замер. Его дыхание стало чуть слышным, неровным. Он поднял цепочку, и холодное серебро на миг коснулось её кожи, заставив вздрогнуть. Он сосредоточенно закрепил застёжку, и его пальцы случайно коснулись позвонков у её затылка. Затем он поправил кулон, чтобы он лёг ровно в ложбинку между ключицами.
Томас откинулся назад, чтобы взглянуть. Голубой камень лежал на потёртой ткани её платья, как яркая, невозможная капля лета посреди осенней нищеты.
– Красиво, – глухо произнёс Томас. – Очень красиво.
Вайолет медленно повернулась к нему. На её ресницах блестели слёзы, но она не дала им упасть. Она наклонилась и поцеловала его в щеку, рядом с уголком твёрдых губ. Томас резко покраснел. Румянец залил его веснушчатые скулы и шею под воротником рубахи. Он отвёл взгляд, смущённо откашлявшись, чтобы скрыть охватившее его волнение.
– Останешься? – тихо спросила Вайолет, уже отходя от него и вставая, пытаясь вернуться к обыденности. – Приготовлю того кролика.
– Нет, – он поднялся следом. – Не утруждай себя. Мне уже пора домой. А ты ложись спать. И не переживай обо мне. Слышишь?
Она видела усталость в его осанке, в том, как тяжело он стоял на ногах после целого дня в лесу. И не стала настаивать.
– Хорошо, – кивнула она. – Тогда спасибо тебе. За всё.
– Не за что, – пробормотал он. Томас ещё раз взглянул на неё, на голубую искорку у неё на груди, затем тихо вышел, заперев за собой дверь.
Дверь закрылась. В комнате снова стало тихо, если не считать тяжёлого, прерывистого дыхания отца да потрескивания угасающей лучины в очаге. Вайолет неподвижно стояла, сжав в руках грубую ткань сюртука, уставившись в пустоту перед собой. Её пальцы другой руки нащупали у груди гладкий, прохладный камень. Из окна, затянутого мутной дымкой промасленной бумаги, не было видно ни огней усадьбы на холме, ни звезд на небе. Только всепоглощающий, равнодушный туман, который медленно заполнял двор, подбирался к стенам дома и, казалось, проникал в саму душу, неся с собой тихий, неотвратимый холод предстоящей долгой зимы.
Глава 2: Возвращение бастарда
Чёрная и неуклюжая карета въехала в ворота Роузхолла ближе к вечеру. Колёса с тяжёлым скрипом врезались в мокрый гравий, лошади фыркали от усталости, а фонари на козлах бросали дрожащие пятна света на голые ветки буков. Гидеон Эшфорд сидел в глухой тишине салона, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел в непроглядную черноту за окном. Плечо ныло – старая, недобросовестно затянувшаяся рана от испанской мушкетной пули назойливо напоминала о себе. Эта боль была привычным, почти родным грузом, физическим отголоском всего, что он пережил и что привело его сюда.
Когда карета наконец остановилась у парадного входа, дверь изнутри была уже распахнута настежь. Два лакея в ливреях стояли по обе стороны от массивной дубовой двери, держа высокие факелы. Огненный свет плясал на их неподвижных лицах, но не мог скрыть напряжения в скулах и мельчайшей дрожи в руках. Гидеон медленно вышел, преодолевая скованность в теле, и оперся на простую, дорожную трость из тёмного дерева – он частенько пользовался ею, находя, что это придаёт ему более солидный и взрослый вид, да и просто ему так нравилось. Одет он был в поношенный тёмно-синий сюртук, а высокие сапоги по щиколотку были покрыты засохшей грязью дорог трёх графств. Мелкий, колючий дождь успел пропитать его собранные у шеи тёмные волосы, и несколько прядей выбились, прилипнув к вискам и высокому, крутому лбу. Ему было двадцать пять лет, но в эти минуты он казался старше. Рост выше среднего, телосложение скорее худощавое, чем крепкое, резкие черты лица. Глубокий, бледный шрам, пересекавший левую бровь и терявшийся в волосах у виска, казался самой выразительной частью этого лица. А глаза – холодные, прозрачно-серые, – смотрели безразлично и оценивающе.
Наверху широкой лестницы из светлого камня, под сенью семейного герба, высеченного на тимпане, его уже ждали. Леди Констанс Эшфорд, вдова покойного маркиза, занимала центральную позицию. Женщина сорока восьми лет, затянутая в строгое чёрное бархатное платье с воротником, доходившим до самых мочек ушей. Всегда строгая и скверная – именно такой она и оставалась в его памяти. Этот образ отпечатался в сознании мальчишки, того самого «незаконнорожденного щенка», которого когда-то впервые привезли в Роузхолл. Рядом с ней стояла её дочь, леди Элизабет, – хрупкая двадцатиоднолетняя девушка волшебной красоты с золотистыми локонами и большими голубыми полными любопытства глазами. А чуть в стороне, в небрежной, нарочито расслабленной позе, облокотившись о мраморную колонну, стоял лорд Персиваль Эшфорд. Дальний кузен, тридцати двух лет, следующий в линии наследования после Гидеона. Высокий, широкоплечий, с классическими чертами лица, которые могли бы нравиться женщинам, не будь они обезображены постоянной усмешкой – выражением глубочайшего убеждения в собственном превосходстве.
Остановившись на одной ступени ниже леди Констанс, Гидеон выпрямился во весь рост, что сделало его чуть выше неё, и снова встретил её ледяной взгляд. Молчание длилось несколько тяжёлых секунд, прежде чем Леди Констанс заговорила первой. Её хорошо поставленный и ровный голос, разрезал воздух, и в каждом её слова слышалось явное недовольство.
– Добро пожаловать домой, Гидеон, – произнесла она. – Мы ожидали вашего прибытия уже несколько дней. Ваш отец, – она сделала едва уловимую паузу, – упокой Господь его душу, оставил после себя изрядное количество вопросов, требующих… незамедлительного разрешения.
Гидеон медленно кивнул.
– Я прибыл, как только обстоятельства это позволили, – ответил он спокойно. В его низком голосе, окрашенном лёгким, но отчётливым французским акцентом, не дрогнула ни одна нота. – Дороги в Дорсетшире оставляют желать лучшего. Погода – тем более.
Персиваль оттолкнулся от колонны и сделал несколько неспешных шагов вниз, остановившись на две ступени выше Гидеона. Его улыбка растянулась, становясь почти приветливой, и оттого ещё более ядовитой.