Aila Less – Северный ветер для южной розы (страница 4)

– Продолжай, милая, – прошептала королева мягко. – Выскажи всё, что накопилось.

Элеанор подняла глаза, в которых заблестели слёзы, готовые вот-вот скатиться по щекам, но голос её стал твёрже, набирая уверенность с каждым словом.

– Я хочу настоящей любви, той, о которой поют менестрели, – любви, полной страсти и свободы, – произнесла она, и в словах этих слышалась мечта, скрытая годами.

Изабелла молча слушала, не отрывая взгляда от лица дочери. Её рука продолжала гладить волосы с неизменной нежностью, но в глазах мелькнула тень далёких, горьких и сладких воспоминаний, полных собственной истории.

– Любовь – редкий цветок, Элла, – ответила она наконец. – Она не всегда растёт там, где мы её сажаем изначально. Иногда появляется в тени долга, иногда раскрывается в тишине ночей, когда маски падают окончательно.

Она сжала руку дочери чуть сильнее, передавая через прикосновение силу и понимание.

– Твой отец любит тебя, – продолжила Изабелла твёрдо, подчёркивая каждое слово. – Его давление возникает не из жестокости, а из заботы. Он видит войны, которых ты никогда не видела своими глазами. Голод, которого ты не знала в наших стенах. Он хочет защитить тебя от всего этого… и нас всех, весь Элизиум.

Элеанор повернулась к окну, где звёзды мерцали на тёмном небосводе, отражаясь в стекле.

– А если я, никогда не смогу полюбить его? – спросила она. Её голос дрогнул от сомнений, эхом отдаваясь в тишине покоев.

Изабелла некоторое время молчала, позволяя словам повиснуть в воздухе. Затем встала, подошла ближе к окну, глядя в ночь, полную звёзд и тайн.

– Тогда ты скажешь «нет», – ответила она просто, поворачиваясь к дочери. – Я не прошу жертвовать собой, милая, – добавила королева. – Я прошу лишь не закрывать дверь, пока не узнаешь, что скрывается за ней на самом деле.

В это же самое время, в своих покоях, освещённых лишь тусклым светом одинокой лампы на массивном дубовом столе, лорд-канцлер Годфри перебирал толстые списки гостей. Он бормотал себе под нос о строгом протоколе, который предстояло соблюсти во время грядущих переговоров с северными посланниками.

– Места за столом, порядок тостов, даже цвет лент на кубках… всё должно быть идеально, – пробормотал он, вытирая вспотевший лоб кружевным платком. Глаза его бегали по строкам с лихорадочной тщательностью. – Если я хоть что-то упущу, эти северные варвары обидятся и уедут, а король меня казнит. Или хуже – отправит послом к клану Белого Медведя. А они, говорят, гостей на обед съедают!

Он представил себя в котле над костром кочевников и так сильно содрогнулся, что чернильница опрокинулась, залив свежий список фиолетовой лужей.

– Проклятье! – воскликнул Годфри, хватаясь за голову. – Теперь придётся всё переписывать!

«Почему я не стал садовником? – в отчаянии подумал он. – Сидел бы себе, подрезал розы, любовался на бабочек… А вместо этого я должен думать о том, какой стороной повернуть кубок, чтобы северяне не сочли это оскорблением. Говорят, у них вообще нет кубков – они пьют из рогов! Из рогов, надо же! Как древние варвары! Как я буду сочетать рога с нашим хрусталём?!».

В саду Элизиума, под звёздным небом, герцог Джулиан д'Анже прогуливался по мраморным дорожкам, усыпанным лепестками ночных цветов. Его изящные манеры контрастировали с мыслями, полными мечтаний о принцессе Элеанор – её золотых локонах, её уме, её улыбке, которую он ловил украдкой во время приёмов. На нём был камзол тёмно-синего бархата, расшитый серебряными нитями – наряд, в котором он собирался появиться завтра на утренней прогулке, надеясь случайно встретить принцессу. Чуть вьющиеся волосы были тщательно уложены, от него пахло духами, заказанными специально у парфюмеров Лазурного Берега – аромат роз и сандала.

– Если бы только… – прошептал он себе под нос, останавливаясь у фонтана, где тихо плескалась вода. В лунном свете мраморная скульптура – девушка с кувшином, из которого лилась вода, – казалась почти живой. – Если бы она полюбила меня, так же, как люблю её я.

Он опустился на скамью, и уставился на луну, размышляя о своём положении. «Я знаю, что я не самый богатый жених при дворе. Мои земли не приносят такого дохода, как владения старых родов. Но я молод, я красив, я образован. Я пишу стихи, которые даже в Академии хвалят. Я могу говорить с ней часами о поэзии, о музыке, о философии».

Он достал из-за пазухи сложенный лист бумаги – новые стихи, посвящённые принцессе, которые он надеялся передать ей через леди Софи. Перечитав их в лунном свете, он удовлетворённо кивнул и уже собрался спрятать обратно, как вдруг его взгляд упал на окна восточного крыла дворца. Там, на третьем этаже, горел свет. Это были покои принцессы – он знал это точно. «Она не спит, – подумал Джулиан, и сердце его забилось быстрее. – Она тоже не спит этой ночью. Может быть… может быть, она тоже думает о чём-то важном? Может быть, она тоже мечтает?»

И тут в голову ему пришла безумная мысль. Мысль, которая никогда не посетила бы его в здравом уме и при свете дня, но ночью, под луной, под пение соловья, всё казалось возможным. Он наклонился, подобрал с дорожки небольшой гладкий камешек – белый мраморный осколок, отколовшийся от какой-то старой статуи, – взвесил его на ладони и, не давая себе времени передумать, размахнулся и бросил в окно принцессы. Камешек ударился о стекло с тихим звоном, отскочил и упал в кусты.

Занавеска на окне колыхнулась. Створка приоткрылась, и в проёме показалась тонкая фигура в белом. Элеанор выглянула в сад, вглядываясь в темноту. На ней была лёгкая ночная сорочка, прикрытая накидкой, которую она набросила второпях.

– Кто здесь? – спросила она негромко, но в тишине ночи голос прозвучал отчётливо.

Джулиан шагнул в полосу лунного света, чтобы она могла его видеть. Он снял шляпу и низко поклонился, прижав руку к сердцу.

– Это я, ваше высочество, – произнёс он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Герцог Джулиан д’Анже. Простите мою дерзость, клянусь, я не хотел вас напугать.

Элеанор всмотрелась в его фигуру и узнала. Удивление на её лице сменилось любопытством, смешанным с лёгким неодобрением.

– Герцог Джулиан? – переспросила она, чуть склонив голову. – Вы в своём уме? Если стража вас заметит…

– Стража спит, ваше высочество, – улыбнулся Джулиан, чувствуя, как страх отпускает и приходит азарт. – А я… я не мог иначе. Я увидел свет в вашем окне и понял, что вы тоже не спите. И мне показалось, что сама судьба дает мне шанс.

Элеанор подняла бровь. В её глазах мелькнула насмешка, но не злая – скорее заинтересованная.

– Шанс на что, герцог? – спросила она.

– На разговор, – ответил Джулиан просто. – Всего лишь на разговор. При дворе нас всегда разделяют этикет, толпа придворных, обязанности. А здесь, сейчас… только вы, я, луна и звёзды. Позволите ли вы мне сказать то, что я ношу в сердце?

Элеанор помедлила. Она должна была захлопнуть окно, позвать стражу, сделать выговор – всё, что полагалось принцессе в такой ситуации. Но ночь была слишком красива, а её душа слишком измучена дневными разговорами об отцовском долге и северном браке. Ей вдруг отчаянно захотелось чего-то настоящего. Чего-то, что принадлежало бы только ей.

– Говорите, – разрешила она тихо. – Но предупреждаю: если это будет скучно, я уйду.

Джулиан улыбнулся – той открытой, мальчишеской улыбкой, которая так не вязалась с его изысканными манерами.

– Обещаю, скучно не будет, ваше высочество. Я принес вам свои стихи, которые писал ночами, думая о вас.

Элеанор почувствовала, как щеки её теплеют. Стихи! Ей никто никогда не писал стихов. Конечно, придворные поэты посвящали ей оды, но это была обязанность, работа. А тут – человек, который сам, по своей воле…

– Читайте, – проговорила она.

Джулиан достал листок, развернул его и начал читать. Его голос звучал негромко, но в ночной тишине каждое слово долетало до её окна отчётливо и ясно:

«Когда луна касается воды,

И соловей поёт в тени ветвей,

Я вижу образ дивной красоты,

Что светит мне из глубины ночей.

Я не прошу взаимности, поверь,

И не надеюсь на ответный взгляд,

Я просто сторож у глухих дверей,

Что стережёт небесный твой наряд.

Но если вдруг в тоске ночной одна

Ты спросишь звёзды: "Кто же любит так,

Чтоб не просить, не требовать, не ждать,

А просто быть, как этот лунный знак?" —

Я прокричу: "Смотри, я здесь, я жив,

Я твой навек, хоть ты и не моя,

Я этот стих, как лепесток, сложив,

Кладу к ногам, надежду затая"».

Джулиан закончил и замер, боясь поднять глаза. В окне было тихо. Элеанор стояла неподвижно, и лунный свет освещал её лицо, на котором застыло странное выражение – смесь удивления, радости и какой-то глубокой, давней тоски.

– Это прекрасно, герцог, – сказала она наконец, и голос её дрогнул. – Я… я тронута.

Джулиан поднял глаза, и в них светилась такая надежда, что у Элеанор защемило сердце.

– Ваше высочество… Элеанор… могу ли я надеяться? – прошептал он.

Элеанор помедлила. Что-то подсказывало ей, что сейчас она стоит на краю пропасти – и если сделает шаг, всё может измениться. Но голос матери звучал в ушах: «Не закрывай дверь, пока не узнаешь, что за ней».

– У меня тоже есть стихи, – вдруг сказала она.

Джулиан замер, боясь дышать.

– Позволите ли вы… прочесть их? – спросил он едва слышно.