Аида Ким – Сожги мою вечность (страница 4)

— Холодно, — пробормотала она, не открывая глаз. — Ваши руки. Как у человека, который долго шёл по снегу.

— Я и шёл, — сказал он. — Очень долго.

Она открыла глаза. В них теперь горел не просто интерес, а голод. Такой же, какой он начал чувствовать в себе.

— А теперь остановились?

— Кажется… да.

Она медленно, будто боясь спугнуть момент, подняла свою руку и накрыла его ладонь, прижимая её к своей щеке. Её пальцы были тонкими, но хватка — удивительно сильной.

— Тогда, может, согреетесь? — её шёпот был едва слышен. — Пока миг не прошёл.

Аэлиан почувствовал, как все его возрасты, все наслоения забытых жизней содрогнулись и поползли, как лёд во время ледохода. Он был старше этого здания, этого города, этой цивилизации. Он стирал с себя любовь, дружбу, ярость и скорбь. Он был пустым сосудом. И теперь в эту пустоту хлынул водопад — хриплый смех в тишине, серо-зелёные глаза, читающие его насквозь, тепло хрупкого тела под толстой шерстью свитера.

Он наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Она потянулась навстречу.

Первый поцелуй был не поцелуем в полном смысле. Это было прикосновение — его холодных губ к её тёплым, сухим и слегка шершавым от болезни. Это было исследование. Вздох, который она выпустила ему в рот, сладкий и горький одновременно. Её пальцы вцепились в складки его тёмного плаща.

А потом что-то щёлкнуло. Не в ушах, а где-то глубже. И поцелуй изменился. Из осторожного он стал жадным, глубоким, отчаянным. Она отвечала с той же яростной силой, как будто хотела через этот контакт вдохнуть в себя часть его времени, его странного, замороженного бессмертия. А он, в свою очередь, пил из неё жизнь — горячую, солёную, обречённую и оттого невероятно яркую. Его руки скользнули под огромный свитер, обхватив её ребра, чувствуя под тонкой тканью майки каждую косточку, каждое биение её сердца, учащённого и нестройного.

Он оторвался, чтобы перевести дыхание, которого, в сущности, не нуждался, но в его легких горел огонь, которого не знал веками. Он уперся лбом в её лоб, чувствуя, как пульсирует её кровь в висках — частый, неровный ритм, мелодия, обреченная на скорое затихание. Её глаза были закрыты, губы приоткрыты, влажные от его поцелуя. Она дрожала, но не от холода.

— Ты… — она выдохнула, не открывая глаз. — Ты совсем не дышишь. По-настоящему.

Он не стал отрицать. Его пальцы все ещё впивались в её ребра, будто боялись, что она рассыплется, если он ослабит хватку. Через тонкую ткань майки он чувствовал жар её кожи. Этот жар был живым упреком его вечному холоду.

— А ты дышишь за двоих, — прошептал он, и его губы коснулись её века, почувствовав соленый привкус — слез? Нет, просто жизни.

Она наконец открыла глаза. В них не было страха. Была ясность, почти жестокая.

— Я знала, — сказала она тихо. — С первой секунды. Ты не отсюда. Ты не… обычный.

— А ты? — он отстранился на сантиметр, чтобы видеть все её лицо. — Ты самая обычная. И самая необычная из всех, кого я встречал.

Она рассмеялась, снова этим хриплым, разбитым смехом.

— Комплимент от не-человека. Это лестно. — Её руки скользнули под его плащ, обняли за талию, прижала его к себе. Она была худа, почти невесома, но сила, с которой она держалась за него, была силой утопающего, нашедшего скалу. — Что теперь? Ты исчезнешь? Скажешь, что это была ошибка?

Он покачал головой. Ошибка? Да. Но единственная, которую он хотел совершить за последние сто лет.

— Я хочу тебя, — сказал он прямо, и древние слова прозвучали на этом языке грубо и просто. — Здесь. Сейчас.

Её зрачки расширились. Голод в них вспыхнул с новой силой.

— В библиотеке? — в её голосе прозвучал смешок, но тело ответило на его слова — она выгнулась, прижимаясь к нему низом живота, и он почувствовал, как напряглась, как искала контакта.

— Да. Пока миг не прошел.

Он оглянулся. Зал был пуст. Скрип тележки смолк где-то далеко, в другом крыле. Высокие стеллажи образовывали вокруг их угла полукруглую нишу, скрытую от главного прохода. Стекло окна, покрытое инеем, было их единственным свидетелем.

Он снял с себя плащ и расстелил его на широком деревянном подоконнике, на темной шерсти. Действие было ритуальным, и она наблюдала за ним, затаив дыхание, обнимая себя за плечи. Потом он повернулся к ней.

— Не бойся, — сказал он, хотя она не выглядела испуганной.

— Я не боюсь, — ответила она. — Я боюсь только одного — что ты остановишься.

Его руки нашли пояс её джинсов. Пуговица, молния. Звук расстегивающейся молнии в библиотечной тишине был неприличным, громким, возбуждающим. Он присел на корточки перед ней, помогая ей стянуть джинсы и тонкое белье. Она шагнула из кучки ткани, и он увидел её — худые, почти детские бедра, треугольник темных волос внизу, изогнутые, слишком хрупкие колени. Красота увядающего цветка. Он наклонился и прижался губами к внутренней стороне её бедра, чуть выше колена. Кожа там была как бархат, горячий и трепещущий. Она вздрогнула, и её пальцы впились в его волосы.

— Аэлиан, — прошептала она, и он понял, что не назвал ей своего имени. Но она знала. Каким-то образом знала.

Он поднял голову, смотря снизу вверх на её лицо, искаженное ожиданием.

— Как тебя зовут? — спросил он, и это был самый человеческий, самый необходимый вопрос.

— Лия, — выдохнула она. — Просто Лия.

— Лия, — повторил он, и имя обожгло ему язык, как раскаленный уголь. Он встал, обхватил её под ягодицы и поднял, посадив на край подоконника, на разостланный плащ. Стекло было холодным сквозь ткань, и она ахнула, но тут же обвила его ногами за спину, притягивая к себе.

Его собственная одежда мешала. Он отстранился на секунду, чтобы снять простую рубашку и освободиться от брюк. Она смотрела, не отрываясь, её глаза скользили по его телу — телу, застывшему в идеальной, но безжизненной форме. На нем не было шрамов, следов времени, только бледная, холодная кожа, под которой не пульсировала кровь с такой яростью, как под её. Он был статуей, которую она собиралась оживить.

Когда он вернулся к ней, она обхватила его лицо руками.

— Согрейся, — приказала она, и поцеловала снова, глубоко, влажно, забирая его холод в себя.

Его руки скользнули между её ног. Она была уже мокрой, горячей, невероятно живой. Её стон, глухой и сдавленный, утонул в его рту. Он водил пальцами, изучая каждую складку, каждый источник тепла и пульсации, слушая, как её дыхание срывается. Он хотел запомнить это — не как воспоминание, которое потом стереть, а как факт, врезающийся в плоть вечности.

— Хватит… — она застонала, отрываясь от поцелуя. — Хватит изучать. Войди в меня. Пожалуйста.

Её «пожалуйста» было молитвой. Он направил себя, и вошел медленно, давая её телу, такому узкому, принять его. Она вскрикнула — коротко, резко, и вцепилась ему в плечи, ногти впились в кожу. Боль была острой, реальной, и он закрыл глаза, наслаждаясь ею. Он заполнял её, и она обнимала его изнутри, горячая, тугая, пульсирующая.

Глава 3

Ветер с моря пах солью и гниющими водорослями. Аэлиан стоял на променаде, прислонившись к холодному железному ограждению, и смотрел, как волны методично, уже миллиардный раз, разбиваются о бетонные волнорезы. Пустота после стирания воспоминания о южном море была не болью, а именно ничем — ровным, бесцветным пятном на полотне его сознания. Он почти благодарил за это. Почти.

Городок жил своей мелкой, суетливой жизнью. Дети кричали, гоняя мяч. Парочки, сплетенные руками, проходили мимо, поглощенные своим мимолетным счастьем. Старушка кормила чаек. Аэлиан видел их всех как сквозь толстое, чуть мутное стекло. Он был наблюдателем, экспонатом в собственной вечности. Ещё одно воспоминание — стереть. Ещё один день — пережить. Цель была проста: дойти до полного, чистого забвения, до того момента, когда не останется ни одной привязки к этому миру, и тогда, возможно, вечность наконец отпустит его.

Его внимание, рассеянное и равнодушное, выхватило пятно цвета. Не яркое, но… живое. На дальней скамье, под почти голыми ветвями акации, сидела девушка и рисовала в блокноте. Она была закутана в большой шерстяной платок цвета охры, но из-под него выбивались пряди темно-медных волос, которые ветер трепал, как пламя. Не это привлекло его. Аэлиан, за тысячелетия научившийся видеть суть вещей, воспринимал мир слоями. И вокруг этой девушки пульсировал странный, двойной свет. Яркая, трепетная аура короткой, но жаркой жизни — и сквозь неё, как ледяные прожилки в мраморе, проступала холодная, неумолимая тень угасания. Это противоречие было настолько резким, настолько несправедливым, что даже его онемевшее сердце дрогнуло.

Он не планировал подходить. Но ноги сами понесли его вдоль променада, будто тот самый южный бриз, память о котором он только что уничтожил, все ещё толкал его в спину.

Девушка не подняла головы, когда он остановился в нескольких шагах. Она сосредоточенно выводила что-то углем, её пальцы, тонкие и бледные, двигались быстро, уверенно.

— Вы всегда так рассматриваете незнакомцев? — спросила она вдруг, все ещё глядя в блокнот. Голос у нее был низковатый, немного хрипловатый, как будто от долгого молчания или… болезни.

— Только тех, кто рисует волну так, будто слышит её голос, — ответил Аэлиан, удивляясь собственной речи. Он не говорил лишнего с людьми веками.