Аида Ким – Сожги мою вечность (страница 6)

— Ты желанна, Алина, — сказал он, и каждое слово было клятвой, высеченной в камне. — Сейчас. Таким, какой ты есть. Со своей тенью. Своей болью. Своим пламенем.

Глаза её наполнились слезами, но она не заплакала. Она наклонилась вперед, преодолевая ту самую дистанцию в полметра. Её дыхание коснулось его губ — теплое, с горьковатым привкусом кофе.

— Докажи, — прошептала она.

Это был вызов, который он не мог проигнорировать.

Его рука скользнула ей в волосы, погрузилась в мягкую, шелковистую медную гущу.

Она вздохнула, и этот звук был похож на падение последнего листа с дерева — обреченный и прекрасный. Аэлиан наклонился, позволив губам найти её губы. Первое прикосновение было вопросом, едва ощутимым, пробой реальности. Второе — утверждением.

Её губы были суховаты, чуть потрескавшиеся от ветра, но невероятно теплыми, живыми. Он вкусил горьковатый след кофе, соль собственных слез, которые так и не пролились, и под всем этим — чистый, острый вкус её, Алины, той самой, что рисовала умирающие волны. Она ответила ему немедленно, без стеснения, её рот открылся, и её язык встретил его с отчаянной смелостью. Поцелуй углубился, стал влажным, жадным. Она вцепилась пальцами в складки его свитера, притягивая его ближе, как будто боялась, что он испарится.

Аэлиан чувствовал, как мир сужается до точки. До тепла её рта, до шелковистой тяжести волос в его пальцах, до прерывистого, шумного дыхания, которое она прерывала, чтобы вдохнуть его воздух. Тысячелетия отступили, превратились в белый шум. Здесь, сейчас, существовала только эта женщина, чье сердце билось так бешено, словно пыталось выпрыгнуть из хрупкой клетки ребер. Он забыл, каково это — быть захваченным чувством. Это было похоже на падение с огромной высоты, но без страха, с полным принятием конца полета.

Она оторвалась, чтобы перевести дух, её лоб упал ему на плечо. «Не останавливайся, — прошептала она в ткань его одежды. — Пожалуйста».

Его руки скользнули под её тонкую шерстяную кофту, нашли теплую кожу спины. Он ощутил под пальцами каждый позвонок, выступающий, как бусины на нитке. Такую хрупкость. Он боялся сломать её одним неловким движением. Но Алина выгнулась навстречу его прикосновениям, и её жест был полон такого доверия, что у него перехватило дыхание.

— Я не причиню тебе боли, — пробормотал он, целуя её виски, веки, соль у уголков глаз.

— Боль уже есть, — ответила она, глядя на него сквозь полуприкрытые ресницы. — Ты можешь дать что-то другое. Дай.

Он снял с нее кофту, медленно, следя за её реакцией. Она сидела перед ним в простом хлопковом топе, и он видел, как четко очерчены ключицы, как впал живот. Шрам от биопсии, тонкая белая линия ниже ребер. Это тело говорило о борьбе и поражении. И все же оно было прекрасно. Прекрасно своей правдой, своей незащищенностью, своим упрямым горением.

Алина, видя его взгляд, не потупила глаз. Напротив, она подняла руки и стянула топ через голову. Воздух в комнате был прохладным, и её кожа покрылась мурашками. Соски на маленькой, почти девичьей груди затвердели. Она была обнажена перед ним не только физически.

— Я не красива, — сказала она просто, не как жалоба, а как факт.

— Ты — сама жизнь, — возразил он, и его голос звучал хрипло. — А жизнь в момент своего ухода — самое прекрасное и невыносимое зрелище.

Он наклонился и прижал губы к тому месту, где под кожей пульсировала тень опухоли. Не к самой груди, а к ребру, к боковой части, где, как он знал, таился враг. Поцелуй был нежным, почти благоговейным. Алина вздрогнула, и из её горла вырвался сдавленный стон — не от боли, а от неожиданности, от того, что кто-то коснулся самого эпицентра её смерти без страха и отвращения.

После этого все замедлилось и ускорилось одновременно. Его пальцы разучили каждую выпуклость её ребер, каждое углубление на талии. Его губы следовали за пальцами, оставляя влажные, горячие следы на её холодной коже. Он дышал ей, впитывал её запах — теперь чистый, без слоев одежды, запах тепла, легкой испарины и той самой горькой медицины, которая стала частью её ауры. Алина отвечала ему дрожью, тихими всхлипами, пальцами, которые рвали ткань его одежды, пытаясь добраться до него.

Когда он наконец сбросил свою одежду, она замерла, рассматривая его. Его тело было безупречным — без шрамов, без следов времени, с гладкой кожей и рельефом мышц, который не менялся веками. Нечеловечески совершенным.

— Как статуя, — прошептала она, проводя ладонью по его груди. — Холодная.

— Согрей меня, — попросил он, и это была самая искренняя просьба, которую он кому-либо делал.

Она притянула его к себе, прижалась всем телом. Контраст был разительным: её хрупкое, теплое, смертное тело против его твердого, прохладного, вечного. Но в точке соприкосновения начиналось что-то новое. Тепло перетекало от нее к нему, а его холод, кажется, притуплял глухую, фоновую боль, которую она всегда носила в себе.

Он уложил её на диван, на мягкий, потертый плед. Свет лампы рисовал золотые блики в её волосах, отбрасывал длинные тени под скулами. Он смотрел на нее, и в этот миг Аэлиан понял, что не стирает воспоминание.

Глава 4

Он переступил порог, и мир сжался до размеров прихожей, пропахшей масляной краской, скипидаром и чем-то сладковатым — сушеными травами или, может, самим временем, застрявшим в углах. Алина сбросила туфли, и её босые ноги, бледные, с синеватыми прожилками, бесшумно скользнули по потертому паркету.

— Проходи, — сказала она через плечо, и голос её звучал уже иначе — не как на набережной, вынужденно громкий из-за ветра, а тихо, почти интимно. — Извини за беспорядок. Беспорядок — мой основной соавтор.

Аэлиан огляделся. Беспорядок был одушевленным, почти разумным. Холсты стояли лицом к стенам, как наказанные дети. На одном, прислоненном к книжной полке, он разглядел вспышку алого — мак, разорванный ветром. На другом — абрис человеческой фигуры, растворенный в серо-голубых разводах. На подоконнике в стеклянных банках торчали кисти, их щетина засохла в причудливых, страдальческих позах. И повсюду — бумага. Наброски, эскизы, просто клочки, где карандашный штрих ловил изгиб ветки, профиль незнакомца, тень от чашки.

— Ты не рисуешь, — произнес он, следуя за ней в небольшую комнату, служившую, судя по всему, и гостиной, и спальней, и мастерской. — Ты ловишь. Прячешь кусочки мира, пока они не исчезли.

Алина обернулась, и в её глазах мелькнуло удивление, а затем — признательность.

— Да. Именно так. Садись, где хочешь. Хочешь чаю? Кофе? Вина? У меня есть странное вино, которое мне прислал друг из Грузии. Оно пахнет кожей и дымом.

— Кофе, — сказал Аэлиан. Он выбрал старый кожаный диван, провалившийся посередине. Сидение приняло его форму с тихим стоном пружин.

Она исчезла на крохотной кухне, и он слышал, как звенит ложка о фарфор, как шипит вода. Он сидел неподвижно, позволяя пространству впитываться в него. Здесь не было печати вечности, как в его собственной, нарочито пустой квартире. Здесь все дышало скоротечностью. Каждый предмет был свидетелем мгновения, которое уже не повторится. Даже воздух был другим — заряженным не магией, которая для него была лишь угасающим эхом, а чем-то более острым и хрупким: жизнью, проживаемой вполсилы, но с удесятеренной интенсивностью.

Она вернулась с двумя большими чашками. Пахло крепким, почти горьким кофе.

— Без сахара, — сказала она, подавая ему чашку. — Я угадала?

— Угадала.

Она села напротив, в глубокое кресло, поджав под себя ноги. Теперь, при свете лампы под абажуром из желтого стекла, он видел все детали. Тонкие морщинки у глаз — не от возраста, а от привычки щуриться, всматриваясь вдаль или в работу. Легкую прозрачность кожи на висках, где просвечивали голубые жилки. И ту самую тень, не физическую, а метафизическую, ту самую печать, которую он разглядел сразу. Она висела над ней легкой, но неотвратимой дымкой.

— Ты так и не сказал, как тебя зовут, — заметила Алина, отпивая кофе.

— Аэлиан.

— Аэлиан, — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — Редкое. Старинное. Тебе оно подходит. А я — Алина. Ты уже знаешь.

— Знаю.

Она смотрела на него прямо, без стеснения.

— И ты знаешь, что я умираю.

Это было не вопрос, а констатация. Он кивнул, один раз, медленно.

— Да. Я вижу.

— А я вижу, что ты… не живешь. Во всяком случае, не так, как все. Ты как будто давно умер, но забыл об этом и ходишь среди живых по инерции.

Её слова ударили в самую сердцевину с такой точностью, что он едва не дрогнул. Тысячелетняя усталость, накопленная в каждом атоме его существа, отозвалась глухим гулом.

— Возможно, ты права.

— Что же ты ищешь, Аэлиан? Если не жизнь?

— Забвение, — выдохнул он, и впервые за долгие годы это слово прозвучало не как цель, а как признание поражения.

Алина поставила чашку. Её глаза стали мягче, почти жалостливыми, но не к нему — к тому, что он сказал.

— А я ищу обратное. Я хочу все запомнить. Каждый луч света на этой стене. Запах кофе. Ощущение этой колючей ткани кресла под ладонью. Даже боль. Особенно боль. Потому что это доказательство того, что я ещё здесь.

Контраст был настолько оголенным, что между ними повисло молчание. Он, вечный, желавший стереть себя в небытие. Она, мимолетная, цепляющаяся за каждую песчинку существования.