Аида Ким – Сожги мою вечность (страница 8)

Его собственное тело, долго бывшее лишь удобной оболочкой, внезапно напомнило о себе волной нарастающего напряжения. Оно было чужим, почти враждебным в своей интенсивности. Каждый нерв, каждая мышца кричали, требуя разрядки. Алина почувствовала это изменение в его ритме, в жесткости его объятий. Она притянула его лицо к себе и прошептала прямо в губы, обжигая дыханием:

— Со мной. Пожалуйста, сейчас.

Это было разрешение. Или, скорее, мольба. Он в последний раз глубоко вошел в нее, прижав её к матрасу всем весом, и ощутил, как её тело вдруг содрогнулось в серии мелких, частых судорог. Её крик был беззвучным — лишь горячий выдох в его рот, и глаза закатились, обнажив белки. Внутри нее все сжалось, затрепетало, обхватывая его пульсирующей, влажной волной. И это, наконец, сорвало его с той мертвой точки, в которой он пребывал. Волна забвения, которую он так искал, нахлынула не извне, а изнутри, из самого центра этого соединения. Слепой, животный спазм вырвал из его горла низкий стон, которого он сам не узнал. Он погрузился в нее до конца, и мир на мгновение рассыпался на осколки чистого, бессмысленного ощущения.

Он лежал на ней, тяжелый, недвижимый, прислушиваясь к бешеному стуку двух сердец — её, частого и легкого, как трепет крыльев, и своего, мерного, глухого, но все ещё отдающегося гулом в ушах. Пот медленно остывал на их коже. Запах секса, соли и влажного тела висел в воздухе, перемешиваясь с пылью и красками. Из открытого окна дул прохладный ветерок, и он чувствовал, как по её спине пробегает мелкая дрожь.

Осторожно, чтобы не придавить её хрупкий каркас, он перекатился на бок, унося её с собой, так что они оказались лицом к лицу, все ещё соединенные, но уже неподвижные. Её глаза были закрыты. По щекам струились слезы, оставляя блестящие дорожки на бледной коже.

— Алина, — тихо позвал он.

Она открыла глаза. В них не было ни стыда, ни сожаления. Только глубокая, бездонная усталость и что-то вроде удивления.

— Я запомню это, — выдохнула она. — Каждую секунду. Даже вот эту… когда все уже кончилось, и стало тихо.

Он не знал, что сказать. Пустота, на которую он жаловался, не исчезла. Но в ней теперь звенел странный, новый отзвук — эхо её трепета, её крика, её тепла. Это не было заполнением. Это было как след на песке — отчетливый, но обреченный быть смытым следующим приливом.

Её рука потянулась к его лицу, пальцы провели по его губам.

— Ты плачешь? — спросила она с легким изумлением.

Он дотронулся до своей щеки. Кончики пальцев оказались влажными. Он смотрел на эту влагу, не понимая. Его тело совершило акт, который должен был быть чисто физиологическим. Но эти слезы… они пришли откуда-то из глубины, из тех пластов, которые он считал навсегда иссохшими.

— Кажется, да, — произнес он хрипло.

— Значит, не все в тебе мертво, — прошептала она, и в уголках её губ дрогнула слабая, победоносная улыбка. — Я достучалась.

Она поморщилась, и он почувствовал, как её тело напряглось от внезапной, внутренней боли. Не от него — от болезни, которая не дремлет. Он инстинктивно притянул её ближе, как бы пытаясь своим холодным бессмертием согреть, защитить. Это было бесполезно, и он знал это.

— Больно? — спросил он.

— Всегда немного больно, — она прижалась лбом к его груди. — Но сейчас… сейчас это просто ещё одно ощущение. Оно вписано в общую картину. И картина эта… она того стоила.

Они лежали в тишине, слушая, как за окном проезжает редкая машина, как где-то капает вода. Постепенно их тела разделились. Он встал, нашел в полумраке кухню, намочил полотенце теплой водой. Вернулся и осторожно вытер её лоб, шею, живот. Она наблюдала за его движениями с той же пристальностью, с какой изучала лица на улице.

— Ты умеешь заботиться, — заметила она.

— Я умею следовать процедурам. Забота… это нечто иное.

— Для меня сейчас — это одно и то же.

Он лег рядом, и она пристроилась в изгибе его руки, прижавшись спиной к его груди. Её позвоночник выступал маленькими бугорками под его ладонью. Он проводил по нему пальцами, чувствуя жизнь, утекающую сквозь эту хрупкую преграду.

— Что ты почувствовал? — спросила она через некоторое время, голос сонный, но настойчивый. — В тот момент. Говори честно.

Аэлиан задумался. Честно? Как описать катаклизм ощущений тому, для кого они являются нормой?

— Я почувствовал… шум, — нашел он наконец слова. — Внутри себя. Твой стон, твое дыхание, биение твоего сердца — все это стало звуком внутри моей тишины. И на мгновение… тишина перестала быть пустотой. Она стала сосудом. Для этого шума.

— А потом?

— Потом шум затих. Осталось эхо.

— Эхо лучше, чем ничего, — пробормотала она, и её дыхание стало ровнее, глубже. Она засыпала.

Он лежал без сна, уставившись в потолок, где тень от абажура рисовала дрожащий круг. Его тело, удовлетворенное, постепенно возвращалось к своему обычному, отстраненному состоянию. Но в центре груди, там, где должно было быть сердце, оставался странный, ноющий след. Не боль. Не радость. Что-то вроде… свежего шрама.

Он думал о её свете. О том, как она, обреченная на угасание, сжигала себя ярче, чем любой из вечных, кого он знал. Она не цеплялась за жизнь — она впивалась в нее зубами, вырывая куски, проглатывая их с жадностью, зная, что больше не будет. В его вечности не было места такой ярости. Была лишь бесконечная, утомительная перспектива, в которой все чувства притуплялись, стирались, как рисунки на песке под вечным ветром.

Алина пошевелилась во сне, издала тихий вздох и снова затихла.

Глава 5

Свет за окном был молочным, рассеянным, словно город кутался в тонкую марлю тумана. Аэлиан не спал. Он сидел в кресле у неровной деревянной столешницы, которую Алина использовала как рабочий стол, и наблюдал, как её грудь под тонким одеялом мерно поднимается и опускается. Ритм был хрупким, чуть сбивчивым — нездоровое сердце, уставшие легкие. Он знал эти признаки. Он видел их бесчисленное множество раз.

Но впервые он не просто констатировал факт. Впервые этот факт отзывался тупой, глубокой болью где-то под ребрами, там, где у смертных, как он смутно помнил, располагалась душа. Он касался пальцами собственных губ, все ещё чувствуя на них её вкус — горьковатый от лекарств, сладковатый от её слюны, безнадежно живой. Это новое воспоминание не было туманным, как все остальные. Оно кристаллизовалось с жестокой четкостью: каждый вздох, каждый стон, тепло её кожи под его ладонями, влага между её бедер, яростный блеск в её глазах, когда она цеплялась за него, как утопающая за соломинку.

Он пытался сделать то, что делал всегда: взять этот свежий сгусток опыта, этот яркий шар света, и сжать его в уголь, в пепел, в топливо для мелкого, бесполезного колдовства. Но что-то сопротивлялось. Воспоминание не поддавалось. Оно жгло изнутри, но не сгорало. Оно было похоже на занозу, вонзившуюся в плоть вечности.

Алина пошевелилась, издала короткий, болезненный звук, прежде чем сознание полностью вернулось к ней. Её лицо сморщилось от спазма, рука инстинктивно потянулась к боку, где под кожей таилась тень, пожирающая её изнутри. Аэлиан встал, беззвучно подошел к крошечной кухне, налил в стакан воды. Когда он вернулся, она уже приподнялась на локтях, смотря на него спутанными, медными прядями.

— Ты ещё здесь, — её голос был хриплым от сна. В нём не было удивления, только усталое удовлетворение.

— Я здесь, — просто сказал он, протягивая стакан.

Она сделала несколько глотков, морщась. Потом откинулась на подушки, изучая его. Её взгляд, всегда такой прямой, сейчас казался особенно проницательным.

— Ты плакал. Вчера. В самом конце.

Аэлиан не стал отрицать. Он сел на край кровати, ощущая под собой тепло её ноги под одеялом.

— Да.

— Почему?

Он долго молчал, подбирая слова, которые бы что-то значили в её мире, измеряемом неделями и месяцами.

— Потому что я забыл, каково это — чувствовать. А ты… ты чувствуешь всё с такой силой, что это заразительно. Как лихорадка.

Алина слабо улыбнулась.

— Страшный диагноз, да. Лихорадка чувств. Смертельный. — Она потянулась и положила ладонь ему на щеку. Прикосновение было прохладным. — А ты знаешь, что я подумала, когда засыпала?

— Что?

— Что я, наверное, украла у тебя что-то. Немного покоя. Немного того забвения, которое ты так ищешь.

— Ты не украла, — его голос прозвучал резче, чем он планировал. — Ты… встроила. Вставила новый фрагмент в мозаику, которую я пытаюсь разбить.

— И он не выковыривается?

— Нет. Он держится.

Глаза Алины блеснули победным, печальным огоньком.

— Значит, не всё потеряно. Даже для тебя.

Она попыталась резко сесть, и лицо её снова исказила гримаса боли. Аэлиан среагировал быстрее мысли. Его рука легла на её бок, поверх простыни, на то место, где, как он знал, гнездилась опухоль. Он не произносил заклинаний. Он просто позволил крошечной щепотке силы — не из памяти, а из чего-то другого, свежего и тревожного, что клокотало в нём с прошлой ночи, — сочиться через кончики пальцев. Это была не исцеляющая энергия. Исцелить её было нельзя, законы мира, даже остаточные, не позволяли отменить смерть, заложенную в плоти. Это было… притупление. Смягчение острого края. Как если бы он обернул лезвие внутри неё толстым слоем шелка.

Алина вздохнула, и её тело обмякло.

— Что это? — прошептала она.