Аида Ким – Сожги мою вечность (страница 10)
Когда они наконец разъединились, она, запыхавшись, прижалась лбом к его груди.
— С сегодняшнего дня, — сказала она, — ты не сжигаешь воспоминания. Ты их… бережёшь. Для меня. А я… я буду твоим огнём.
Он знал, что это невозможно. Знать, что она станет воспоминанием, которое он не сможет уничтожить — это было хуже любой пытки. Но он кивнул, прижав губы к её макушке, вдыхая её запах.
Глава 6
Свет просачивался сквозь неплотно задернутые шторы, рассекая полумрак комнаты пыльной золотой полосой. В ней танцевали мириады пылинок — таких же мимолетных, как дыхание девушки, прильнувшей к его боку. Аэлиан лежал неподвижно, слушая этот тихий, неровный ритм. Он не спал. Он не спал уже несколько часов, наблюдая, как темнота медленно отступает, уступая место серому, а затем и молочному свету утра.
Он помнил каждую секунду прошедшей ночи. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый всплеск тепла на её коже. Это было ново. Обычно воспоминания начинали тускнеть почти сразу, как старая фреска, выцветающая на солнце. Но это — нет. Оно лежало в нем цельным, тяжелым и живым, как раскаленный уголь в груди. Он чувствовал вес её головы на своем плече, тепло её бедра, прижатого к его ноге. Даже сейчас, когда она спала, её присутствие било в него волной — не ауры, а чего-то более простого и оттого более невыносимого. Человеческой близости.
Алина пошевелилась, и её дыхание споткнулось. Тихий, болезненный всхлип вырвался из её горла, прежде чем она полностью пришла в себя. Аэлиан почувствовал, как все её тело напряглось на мгновение, борясь с болью, которая, как он знал, ждала её каждое утро. Затем она расслабилась, осознав, где находится. И кто рядом.
Она не открыла глаза сразу. Её рука, лежавшая у него на груди, слегка сжала его кожу, как бы проверяя реальность. Пальцы были холодными.
«Ты ещё здесь», — прошептала она, голос хриплый от сна.
«Да», — ответил Аэлиан. Ему больше нечего было добавить. Он не мог сказать, что не мог заставить себя уйти. Что мысль о возвращении в свою пустую квартиру, к бутылкам вина и ритуалу стирания памяти, вызывала в нем тошнотворную пустоту.
Она открыла глаза. Зеленые, с золотистыми вкраплениями, затуманенные остатками сна и, возможно, лекарствами. Они уставились на него без стыда, с тем же яростным любопытством, что и вчера.
«Я думала, ты исчезнешь. Как сон», — сказала она, медленно приподнимаясь на локте. Простыня сползла, обнажив её плечо, ключицу, часть груди. Кожа была бледной, почти прозрачной, с сеткой голубоватых вен. И все же в линиях её тела была такая уверенность, такое неприятие собственной хрупкости, что у Аэлиана перехватило дыхание.
«Я не сон», — сказал он, и это прозвучало глупо даже в его собственных ушах.
«Я знаю». Она коснулась его щеки, повторив жест прошлого вечера. «Ты слишком… плотный. Слишком настоящий. Как камень, обтесанный ветрами». Её губы тронула улыбка. «Мне нравится это. Обычно все вокруг кажутся такими невесомыми. Как будто я уже сквозь них прохожу».
Он поймал её руку, прижал ладонь к своим губам. Кожа пахла сном, акварельными красками и чем-то горьковатым, лекарственным. Он вдохнул этот запах, пытаясь запечатлеть его где-то глубже, чем позволяла обычная память. Это было инстинктивно. И бесполезно.
«Как боль?» — спросил он, отпуская её руку.
Алина пожала плечами, отводя взгляд к полосе света на полу. «Присутствует. Но пока терпимо. Утро — не самое плохое время. Пока тело не вспомнит, что оно — тело, а не просто дух». Она повернулась к нему, и её выражение стало озорным, почти дерзким. «Ты помогаешь отвлечься. Лучше любой таблетки».
«Я не хочу быть отвлечением», — вырвалось у него прежде, чем он обдумал слова. Он сказал это резко, с неожиданной для самого себя горечью.
Она помолчала, изучая его лицо. «А кем ты хочешь быть, Аэлиан?»
Он не знал ответа. Тысячелетиями он был ничем. Наблюдателем. Коллекционером пыли. Палачом собственных воспоминаний. Он искал покой в небытии, а нашел… это. Острую, режущую заботу о чужой боли. Невыносимую нежность к хрупкому, обреченному телу.
«Не знаю», — признался он тихо.
«И я не знаю, кем хочу быть до конца», — сказала она так же просто. «Но сегодня утром я хочу быть женщиной, которая завтракает с красивым, грустным мужчиной. Поможешь?»
Он помог ей встать. Его руки обхватили её ребра, и он ощутил, насколько они хрупки, будто птичьи косточки. Она оперлась на него, и они медленно прошли в крошечную кухню. Солнце уже заливало её теплым светом, играя на медных ручках чайника, на краях незаконченных эскизов, разбросанных на столе. Хаос жизни, остановленный на полпути.
Алина принялась готовить кофе, движения медленные, но точные. Аэлиан наблюдал, как её пальцы взвешивают молотые зерна, как льется вода. Это был ритуал. Каждое движение было наполнено значением, потому что их было ограниченное количество. Он внезапно понял, что наблюдает за священнодействием.
«Расскажи мне что-нибудь», — попросила она, поставив две чашки на стол. «Что-нибудь из того, что помнишь. Не важно что. Просто… что-нибудь настоящее».
Он сел напротив нее, обхватив теплую фарфоровую чашку. Пар щекотал его лицо.
«Я помню, как однажды пил вино на террасе дома, который стоял на скале над морем», — начал он, не глядя на нее. Голос звучал глухо, будто из глубокого колодца. «Дом был построен из белого камня, и вечерний ветер приносил запах сосен и соли. Вино было темным, как сама ночь, и сладким, как забвение. А человек, который сидел со мной, смеялся. Его смех был похож на звук разбивающихся о берег волн. Грубый и чистый».
Он замолчал, потягивая кофе. Вкус был горьким и земным. Совсем не таким, как то вино.
«Что случилось с тем домом? С тем человеком?» — спросила Алина, пристально глядя на него.
«Дом рассыпался в пыль. Человек умер. От старости, в своей постели, окруженный детьми и внуками». Аэлиан поднял на нее глаза. «А я стер память о том вечере. Сжег её, чтобы ощутить эхо того вина на языке ещё раз. Чтобы на мгновение снова почувствовать тот ветер».
Она не выглядела шокированной. Лишь печальной. «Зачем? Зачем уничтожать такое?»
«Потому что его больше нет. А память — это только тень. Она болит. А я… я устал от боли».
«Но без теней нет и света», — тихо сказала она. Её рука потянулась через стол, и она накрыла своей ладонью его кулак. «Эта ночь… она будет моей тенью. И моим светом. Я буду носить её с собой, пока хватит сил. А потом… потом она, наверное, станет частью того света, в который я отправлюсь». Она улыбнулась, и в её глазах стояли слезы, но она не позволила им упасть. «Я не отдам её ни за что. Даже за вечность без боли».
Аэлиан почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Глупая, бесполезная ярость. На кого? На болезнь? На смерть? На самого себя, за то, что он променял тысячи таких моментов на пустоту?
Он перевернул руку и сцепил пальцы с её пальцами. Её хватка была слабой, но цепкой.
«Я не хочу стирать эту ночь», — сказал он, и это была правда, от которой ему стало страшно.
«Значит, не стирай», — просто ответила она. Её большой палец провел по его костяшкам, легкое, успокаивающее движение. «Просто будь здесь. Прямо сейчас. С этим кофе. Со мной».
Он кивнул, не в силах вымолвить больше ни слова. Они сидели так несколько минут, в тишине, нарушаемой только гулким тиканьем старых часов на полке и далеким гулом города за окном. Аэлиан пил кофе, и каждый глоток был словно клятвой верности этому мгновению. Он изучал её лицо при дневном свете. Тонкие морщинки у глаз, которые появлялись, когда она улыбалась. Легкую синеву под нижними веками — следы усталости, которую не брало ни одно лекарство. И эту ясность во взгляде, которая, казалось, видела его насквозь, до самой древней, покрытой шрамами сердцевины.
«Покажи мне свои рисунки», — попросил он вдруг, кивнув в сторону разбросанных листов.
Алина слегка покраснела, что было удивительно и бесконечно трогательно. «Они… незаконченные. Эскизы. Беспорядок».
«Мне все равно».
Она медленно высвободила свою руку и потянулась к папке, лежавшей на краю стола. Её движения были осторожными, будто она боялась спугнуть что-то. Она вынула несколько листов и положила перед ним.
Аэлиан замер. Он ожидал натюрмортов, может быть, пейзажей за окном. Но это было нечто иное. На бумаге, в смеси угля и акварели, жил мир, сотканный из боли и невероятной нежности. Искаженные, почти сюрреалистичные фигуры, переплетенные, как корни деревьев. Вспышки яркого, ядовитого цвета, прорывающиеся сквозь хаос линий. Это не были изображения болезни в прямом смысле. Это было что-то более глубокое — внутренний ландшафт, где боль и экстаз сплетались в один неразрывный узел. На одном листе тело, похожее на её собственное, было пронзено не шипами, а стеблями цветущих растений, и из ран сочился не кровь, а свет. На другом — две фигуры сливались воедино, но их контуры растворялись, превращаясь в стаю птиц, улетающих в клубящееся небо.
«Это я», — тихо сказала Алина, следя за его взглядом. «Вот так я это чувствую. Иногда. Когда получается поймать ощущение до того, как его съест боль или морфий».
Аэлиан молчал. Он смотрел на эти листы, и ему казалось, что он впервые видит её. Не тело, не историю болезни, не мимолетное увлечение смертной женщины. Он видел душу, отлитую в линиях угля и размывах акварели. Бесстрашную, яростную, прекрасную в своем непокорном страдании. Что-то в нем, древнее и окаменелое, дало трещину.