Аида Ким – Сожги мою вечность (страница 11)

«Это гениально», — выдохнул он наконец, и голос его был чужим, сорванным. Он поднял на нее глаза. «Ты гениальна».

Она снова покраснела, но на этот раз её улыбка была грустной. «Нет. Я просто честная. Когда больше нечего терять, честность — единственное, что остается. И она становится… яркой».

Он отложил листы и встал. Стул заскрипел по полу. Он обошел стол и остановился перед ней. Солнце, падавшее через окно, освещало её лицо и тонкую шею, золотя пушок на коже. Он опустился на колени, чтобы быть с ней на одном уровне. Её глаза расширились от удивления.

«Аэлиан…»

Он взял её лицо в ладони. Такое хрупкое, такое живое. «Ты самая настоящая вещь, которую я встречал за всю свою бесконечную, никчемную жизнь», — прошептал он. Каждое слово обжигало горло. «И я хочу помнить тебя. Каждый штрих. Каждый вздох. Даже боль. Особенно боль».

В её глазах блеснули слезы. «Это опасно», — сказала она так же тихо. «Для тебя. Потом будет невыносимо».

«Пусть», — ответил он, и его губы нашли её губы.

Этот поцелуй был иным, не таким, как вчера. Не было спешки, пьянящего открытия. Была медленная, почти мучительная нежность. Он исследовал форму её рта, вкус слез и кофе, ощущал, как дрожит её нижняя губа. Его руки скользнули с её щек на шею, в волосы, притягивая её ближе, как будто пытаясь вобрать в себя самую её суть. Она ответила ему с такой же жадной отдачей, её пальцы впились в его плечи, цепляясь за твердость его мускулов, как за якорь.

Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, её щеки были влажными.

«Я не хочу твоей жалости», — прошептала она, прижав лоб к его.

«Это не жалость», — сказал он, и это была правда. Это было что-то гораздо более страшное. Признание. Поклонение перед тем, что обречено умереть. «Это благодарность».

Он поцеловал её снова, и на этот раз в поцелуе прорвалась вся та ярость, что копилась в нем — ярость на время, на болезнь, на его собственную вечную, бесплодную жизнь. Она вскрикнула от неожиданности, но не отстранилась. Наоборот, она ответила ему тем же, её ногти впились ему в спину даже сквозь ткань рубашки. Она откинула голову, обнажив горло, и он приник губами к пульсирующей точке под челюстью, чувствуя, как бешено стучит её сердце. Её дыхание стало прерывистым, хриплым.

«Здесь…» — пробормотала она. «Пожалуйста, не неси меня на кровать. Я хочу здесь. Пока у меня ещё есть силы… чтобы чувствовать все».

Его внутренности сжались от желания и острой, режущей нежности. Он поднял её на ноги, прижимая к себе всем телом, ощущая каждую косточку, каждую впадину её тела через тонкую ткань ночнушки. Потом он повернул её и мягко прижал к краю стола. Чашки звякнули, карандаши посыпались на пол. Её эскизы лежали рядом, их сюрреалистичные образы словно наблюдали за ними.

Он откинул ткань с её плеча, обнажив грудь. На свету кожа казалась фарфоровой, сосок — нежно-розовым, уже напряженным от ожидания. Он склонился и взял его в рот, лаская языком, чувствуя, как все её тело вздрагивает в его объятиях. Она вскрикнула, коротко и резко, и её пальцы спутались в его волосах.

«Аэлиан…» — его имя на её устах было молитвой и проклятием одновременно.

Он медленно провел рукой под подолом её ночнушки, вдоль тонкого бедра, к влажному теплу между ног. Она была уже готова для него, горячая и трепещущая. Он ввел один палец, потом второй, и её тело сомкнулось вокруг них с такой силой, что у него потемнело в глазах. Она застонала, упираясь лбом в его плечо, её бедра начали двигаться в такт его ладоням.

«Я хочу видеть твое лицо», — хрипло сказал он, вынимая пальцы. Он повернул её к себе и вновь поцеловал, делясь с ней вкусом её же желания. Потом, не отпуская её взгляда, он расстегнул свои брюки. Его возбуждение было болезненным, тяжелым, пульсирующим. Он приподнял её, усадив на край стола, раздвинул её колени и медленно, с бесконечным усилием воли, вошел в нее.

Она ахнула, её глаза закатились, и она откинулась назад, опершись на локти. Её спина выгнулась, и в полосе солнечного света он увидел, как напряглись мышцы её живота, как вздымается грудь. Он вошел до конца, чувствуя, как её внутренности обжигающе плотно обхватывают его. Это было не просто соединение тел. Это было погружение в саму жизнь.

Глава 7

Он лежал на спине, чувствуя, как её дыхание смешивается с его, влажное и прерывистое. Запах кофе, её кожи, соли с её волос — всё это сплелось в один густой, живой шар, который он не хотел выпускать из себя. Алина лежала, прижавшись щекой к его груди, её рука покоилась на его животе, пальцы слегка шевелились, будто рисуя невидимые узоры. Стол под ними был тверд, но это не имело значения. Имело значение только это: тепло между их телами, тишина, нарушаемая лишь далеким криком чаек и стуком её сердца — частым, птичьим, хрупким.

Он не стирал это. Он впитывал. Каждую деталь: холодный край столешницы у его бедра, пылинки, танцующие в луче утреннего солнца, просочившегося сквозь занавеску, слабый горьковатый привкус её пота на его губах. Это было новое ощущение — не наблюдать за моментом со стороны, ожидая, когда можно будет обратить его в пепел, а тонуть в нём. И это пугало. Пугало сильнее, чем любая тысячелетняя битва.

– Ты думаешь так громко, — прошептала она, не открывая глаз. — У тебя в голове шумно.

– Это эхо, — ответил он, и его голос прозвучал хрипло. — От тишины.

Она приподнялась на локте, взгляд её был мутным от усталости, но невероятно сосредоточенным. Медными прядями волос она касалась его кожи, вызывая мурашки.

– Какая тишина?

– Та, что была до тебя.

Алина нахмурилась, потом её лицо смягчилось пониманием. Она опустила голову, прижалась губами к его груди, прямо над сердцем — к месту, где билось что-то, что он давно перестал считать за орган.

– Она тебе не нравилась?

– Я её не замечал. Она была фоном. Как шум моря для тех, кто живёт на берегу.

– А теперь?

– А теперь я слышу каждую волну, — сказал он, и его руки сами обняли её, притянули выше, к себе. Она была такой лёгкой, будто кости у неё были полыми, как у птицы. — И тишину между ними. И это невыносимо громко.

Она рассмеялась, тихим, сипловатым смехом, и поцеловала его. Это был не страстный, а исследующий поцелуй, будто она проверяла вкус его слов на его же губах.

– Значит, я тебя оглушила.

– Да.

– Жаль, — она притворилась серьёзной, но уголки её губ дрожали. — А я думала, ты бессмертный и всемогущий.

– Я был. Пока не встретил тебя.

Они молчали. Солнечный луч пополз по столу, коснулся её позвоночника, вырисовывая каждый позвонок под тонкой кожей. Аэлиан провёл пальцем вдоль этой линии, от шеи до поясницы. Он чувствовал подушечками пальцев жизнь, кипящую в ней, яростную и утекающую, как песок. Ему захотелось остановить это. Захотелось так сильно, что в груди что-то ёкнуло — старый, забытый инстинкт, желание использовать силу не для разрушения, а для сохранения.

Но он знал цену. Чтобы что-то сохранить для неё, ему пришлось бы сжечь что-то в себе. Раньше это было бы легко. Теперь — каждая память, даже самая болезненная, казалась драгоценной, потому что делала его тем, кто мог чувствовать это с ней. Парадокс.

– Выйдем, — внезапно сказала Алина, отрываясь от него. Она села, скрестив ноги на столе, совершенно не стесняясь своей наготы. Сила её духа в этом хрупком теле по-прежнему поражала его. — На улицу. На набережную. Я хочу гулять. Пока могу.

«Пока могу». Эти слова повисли в воздухе, острые, как лезвие. Он кивнул, не доверяя голосу.

Они оделись молча. Он наблюдал, как она движется — медленнее, чем вчера, с едва заметной скованностью в правом боку. Она ловила его взгляд и улыбалась, будто говоря: «Да, сегодня хуже. И что?» Он помог ей надеть лёгкое платье цвета выцветшей лаванды, застегнул крошечные пуговицы на спине. Его пальцы, привыкшие складывать сложнейшие магические жесты, дрожали.

Город встретил их полуденным зноем и запахом жареной рыбы. Набережная была почти пуста — будний день, сезон ещё не начался. Они шли медленно, её рука лежала на его согнутой руке. Она говорила. Говорила обо всём: о том, как в детстве боялась этих чаек, считая их духами утонувших моряков; о старом художнике, который когда-то учил её видеть не цвет, а свет; о том, как вкус мороженого с солёной карамелью напоминает ей о первом поцелуе — неловком, липком, прекрасном.

Аэлиан слушал. Он не просто слышал слова — он видел их. Слабые, почти невидимые вспышки в воздухе, цветные шлейфы, тянущиеся за её жестами. Остаточная магия, реагирующая на чистую эмоциональную энергию. Она была живым источником, родником в его пустыне. И он пил, жадно, забыв обо всём.

– А ты? — спросила она вдруг, останавливаясь у перил, смотря на море. Ветер трепал её волосы. — О чём ты помнишь? Не то, что ты стёр… а то, что осталось. Самое первое.

Он закрыл глаза. В памяти, очищенной от многовекового хлама, всплыл образ. Чистый, как первый удар сердца.

– Сад, — прошептал он. — Не сад даже… дикий лес, но упорядоченный. Деревья с серебряной корой. Плоды на них светились изнутри, как фонарики. И запах… запах влажной земли после дождя и чего-то сладкого, пряного. Это был мир до людей. Я был… моложе. Не по телу. По духу. Я помню чувство удивления. От каждой травинки.

Он открыл глаза. Алина смотрела на него так, будто он только что прочёл ей величайшую поэму. В её глазах стояли слёзы.