Аида Ким – Сожги мою вечность (страница 13)
— Я не хочу спать, — прошептала она, глядя на него снизу вверх. Её глаза были огромными, с затемненными снизу кругами, но в них горел тот самый яростный свет. — Я хочу помнить, как ты за мной ухаживаешь. Это тоже часть нового воспоминания.
Он сел на край, провел пальцами по её виску. Кожа была тонкой, почти прозрачной, под ней пульсировала жизнь, такая хрупкая, что он боялся дышать.
— Ты пережила сегодня чужую боль. Зачем?
— Чтобы понять твою. Чтобы знать, что ты носил в себе. — Она поймала его руку, прижала ладонь к своей щеке. — Это было ужасно. Предательство. И ты хранил это веками. Как рану.
— Раны затягиваются. Воспоминания — нет. Если их не сжечь.
— Но ты не сжег его. Значит, в нем была и ценность. Урок. Осторожность. — Она слабо улыбнулась. — Я сегодня получила и боль, и сад. Прекрасный дисбаланс.
Он наклонился и поцеловал её в лоб, потом в веки, чувствуя, как вздрагивают её ресницы. Поцелуй был клятвой, которую он не мог произнести вслух:
Позже он разогрел суп, налил ей чаю. Они ели молча, но тишина была иной — не пустотой, а наполненным пространством, где каждый звук — скрежет ложки, глоток, её вздох — обретал вес. Она наблюдала за ним, как будто старалась запечатлеть каждый жест: как он держит чашку, как морщит лоб, думая о чем-то, как его пальцы, тысячелетиями творившие невозможное, теперь аккуратно вытирали каплю бульона со стола.
— Что будешь делать со мной завтра? — спросила она вдруг.
Сердце его сжалось. «Завтра» было словом из её лексикона, полным планов и надежд. Из его вечности «завтра» были одинаковы и бесконечны.
— Что захочешь ты, — ответил он, избегая ловушки.
— Я хочу нарисовать тебя.
— У тебя есть эскизы.
— Не те. Я хочу нарисовать тебя настоящего. Не внешность. То, что я вижу внутри. Тот сад, который ты прячешь. Тень, которая стала светом. — Голос её дрогнул от усталости, но не от неуверенности. — Это займет время. Может, несколько дней.
Он понял. Она не просто планировала завтра. Она планировала свои оставшиеся дни, и в каждый из них вписывала его. Это было одновременно благословением и пыткой.
— Тогда тебе нужно силы беречь, — сказал он, вставая, чтобы убрать посуду.
— Аэлиан.
Он обернулся. Она стояла, опираясь о спинку стула, плед спал с её плеч на пол. Платье, простое синее хлопковое, висело на ней чуть свободнее, чем неделю назад.
— Силы мне не сберечь. Их можно только потратить. И я знаю, на что. — Она сделала шаг к нему, потом ещё один. Боль скривила её губы, но она её преодолела, выпрямилась. — Потрать и ты свои. Не воспоминания. Себя. Прямо сейчас.
Он замер. Это был вызов. Призыв не к магии, питаемой прошлым, а к простому, животному, смертному присутствию. К тому, чтобы быть здесь, в этом теле, с ней, без защитных слоев веков.
Он закрыл расстояние между ними, не используя ни тени своего искусства, просто шагнув. Взял её лицо в ладони.
— Это больно будет, — предупредил он, глядя в её глаза.
— Знаю. — Её дыхание стало горячим на его губах. — И ты будешь помнить эту боль. Мою. И свою. Это и есть цена.
Первый поцелуй был нежным, исследовательским. Он чувствовал дрожь в её губах, сухость, вызванную лекарствами. Потом она открыла рот, и вкус её — чай, мед, что-то металлическое, лекарственное — хлынул в него, и он принял его, как принял бы яд, если бы он шел от нее. Его руки скользнули вниз, обхватили её хрупкие ребра, ощутили под ними бешеный, неровный стук сердца. Она вскрикнула тихо, не от боли, а от интенсивности, впилась пальцами в его волосы, притягивая ближе.
Он поднял её, и она обвила его ногами, легкая, как осенний лист. Он понес её не в спальню, а в мастерскую, к большому старому креслу у окна. Посадил её к себе на колени, лицом к себе. Уличный фонарь бросал косые желтые полосы через комнату, освещая парящие в воздухе частицы пыли, как магическую пыльцу.
— Смотри на меня, — попросила она, снимая с себя платье медленным, трудным движением. Он помог, раздвинув ткань, как лепестки. Её тело было прекрасным и разбитым. Резкие линии ключиц, тени под грудью, шрам от операции, тонкий, розовый, на боку. Он прикоснулся к нему губами, и она вздрогнула.
— Не жалей, — прошептала она. — Любуйся. Это все, что у меня есть. И это твое.
Он любил. Каждую кость, каждый изгиб, каждую отметину. Его ладони скользили по её бедрам, впадине живота, поднимались к груди, тяжелой и чувствительной. Он брал её сосок в рот, ласкал языком, слушая, как её дыхание срывается в прерывистый стон. Её пальцы разрывали на нем рубашку, кнопки отлетели с тихим щелчком. Она прижималась к его обнаженной груди, кожей к коже, и они оба замерли на мгновение, просто чувствуя этот контакт — тепло, пульсацию, мурашки.
— Аэлиан, — простонала она, двигая бедрами, нащупывая его через ткань брюк. — Пожалуйста.
Его собственная потребность, грубая и давно забытая, рванула в нем, как пробудившийся вулкан. Он освободил себя, помог ей приподняться, навестить. Мгновение напряжения, взгляд, полный слез и обещания, и затем она опустилась на него, медленно, принимая каждую миллиметру, с тихим, сдавленным криком, который был смесью боли и невероятного облегчения.
Он замер, позволив ей привыкнуть, чувствуя, как она пульсирует вокруг него, горячая, тугая, живая. Её лоб упал ему на плечо. Он обнял её, одной рукой поддерживая спину, другой вцепившись в подлокотник кресла, чтобы не потерять контроль.
— Двигайся, — выдохнула она ему в шею. — Я хочу чувствовать все. Хочу, чтобы ты чувствовал меня. Чтобы это осталось в тебе. Навсегда.
Он начал. Медленно, глубоко, вымеряя каждый толчок, каждый отход. Это не было безумной страстью прошлых разов. Это был ритуал. Танец памяти. Каждое движение было словно кистью, наносящей мазок на холст вечности, который был им обоим. Она отвечала, подстраиваясь под его ритм, цепляясь за него, издавая звуки — то стоны, то сдавленный смешок, когда он находил особенно чувствительное место.
Он смотрел на её лицо, освещенное мерцающим светом с улицы. Глаза закрыты, губы приоткрыты, брови слегка сведены от концентрации. Она была здесь, полностью, отдаваясь ощущению, боли, удовольствию, ему. И он был здесь, как никогда раньше. Не маг, наблюдающий за смертным. Не бессмертный, ищущий забвения. Просто мужчина, любящий женщину на пороге её конца.
Напряжение нарастало, волна за волной. Он чувствовал, как её тело начинает сжиматься сильнее, как её ногти впиваются ему в плечи. Её стон стал выше, отчаяннее.
— Со мной, — приказал он хрипло. — Смотри на меня.
Она открыла глаза, стеклянные, полные слез и неземного света. Их взгляды скрепились. И в этот момент, когда он почувствовал, как она обрывается, конвульсивно сжимаясь вокруг него, с тихим криком, в котором было все — и боль, и триумф, и прощание — он позволил себе отпустить. Его собственное извержение было глухим, долгим, вырывающим из него весь воздух, все прошлое, оставляя только настоящее — её тепло, её судорогу, её ускользающую жизнь.
Он оставался внутри нее, не двигаясь, пока последние спазмы не утихли, превратившись в мелкую дрожь. Их дыхание смешалось в тяжелый, влажный ритм. Её слезы текли по его шее, горячие и соленые. Он не спрашивал, отчего они — от боли, от наслаждения, от невыносимой ясности этого соединения. Он просто держал её, одной рукой гладя по спина, чувствуя под ладонью выступающие позвонки.
Она первая нарушила тишину, голос хриплый, разбитый.
— Теперь ты это помнишь?
— Каждую деталь. Каждый звук. Каждую дрожь.
— Хорошо.
Она откинула голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Её глаза блестели в полумраке.
— Я тоже. Это мое. Мое последнее большое приобретение.
Слова повисли в воздухе, острые и неумолимые. Он почувствовал, как что-то в нем сжимается в холодный ком.
— Не говори так.
— Почему? Это правда. И я не боюсь её. Особенно сейчас. — Она слабо провела пальцем по его груди, над сердцем. — Ты почувствовал? Когда это случилось… я видела свет. Не метафору. Настоящий, теплый свет. Как будто все внутри на мгновение вспыхнуло. И стало тихо. Совершенно тихо.
Он закрыл глаза, прижавшись лбом к её лбу. Её слова были и исповедью, и предупреждением. Этот всплеск жизни, пик наслаждения, был для нее также напоминанием о том, как все может внезапно угаснуть. Его бессмертие вдруг показалось ему не даром, а грубым оскорблением по отношению к этой хрупкой, горящей ярко и коротко свече.
— Я унесу тебя, — прошептал он, не осознавая, что говорит, пока слова не сорвались с губ. — В места, где время течет иначе. Где есть источники, способные…
— Нет. — Она положила палец ему на губы. — Не надо. Не порти это. Ты же знаешь, что не в этом дело. Мое время — мое. Ты дал мне не больше минут. Ты дал мне… плотность. Наполненность. Вот что важно.
Он замолчал, побежденный её спокойной решимостью. Она была сильнее его. Сильнее всех его веков и всей его магии. Потому что она принимала конец, не сгибаясь.
Постепенно их тела начали замечать неудобство позы, холодок ночного воздуха. Он аккуратно поднял её с себя, сжавшись внутри от чувства пустоты и потери, которое последовало за разъединением. Она ахнула, и он мгновенно замер.