Аида Ким – Сожги мою вечность (страница 12)

– Это красиво, — сказала она тихо. — Почему ты хотел это забыть?

– Потому что всё, что было после, уже не могло сравниться. Это стало мерой. А всё, что не дотягивало до этой меры, причиняло боль.

– Глупец, — она потянулась и коснулась его щеки. — Это не мерка. Это фундамент. Ты должен был строить на нём, а не хоронить его.

Он взял её руку, прижал ладонь к своим губам. В её коже пахло красками, морем и чем-то неуловимо лекарственным.

– Я не знал как.

– А теперь?

– Теперь я, кажется, начинаю понимать.

Они дошли до конца мола, до старого маяка, давно не работающего. Алина устала. Он видел, как тень под её глазами углубилась, как губы побледнели. Она прислонилась к теплой каменной кладке маяка, закрыв глаза.

– Всё, — выдохнула она. — Батарейка села.

– Отдохни.

– Не хочу отдыхать. Хочу… хочу увидеть тот сад.

Он замер. — Это невозможно.

– Для тебя? — она открыла глаза, и в них горел тот самый яростный свет, который пронзил его в день встречи. — Ты же маг. Остаточный, да, но маг. Ты можешь оживить цветок. Можешь изменить вкус вина. Можешь ли ты… показать мне? Хоть на мгновение. Не реальность, а её отголосок. Как вчера ты почувствовал эхо через меня. Дай мне почувствовать эхо того сада через тебя.

Это была просьба. И вызов. Он смотрел на неё, на её лицо, искажённое не болью, а жаждой. Ненасытной жаждой жизни. Она просила не об иллюзии для развлечения. Она просила о глотке воды для умирающего в пустыне. О памяти, которой у неё никогда не будет.

И он понял, что отдаст. Отдаст всё, что попросит.

– Это будет стоить мне воспоминания, — предупредил он тихо. — Того самого, о котором я тебе рассказал. Я сожгу его, чтобы дать тебе его почувствовать.

Алина покачала головой. — Нет. Не отдавай его. Дай мне… дай мне что-то другое. Что-то, что тебе не жалко. Больное воспоминание. Тот, что гложет.

У него не было таких. Все гложущие он стёр до основания, оставив после себя лишь плоские, безжизненные факты. Но она смотрела на него с таким ожиданием, что он почувствовал — нужно найти что-то. Что-то, что всё ещё имеет вес и жалит, но не является ядром его боли. Он закрыл глаза, копаясь в архивах своей памяти.

– Есть одно, — сказал он наконец, голос низкий. — Не моё. Я… стёр его у другого. Древнего мага, почти такого же старого, как я. Он просил меня об этом. Воспоминание о предательстве. О том, как его ученица, которую он любил как дочь, продала его секрет врагам ради власти. Он не мог с этим жить. Он хотел забыть боль, но оставить знание об уроке. Я выполнил просьбу. Я взял эту память, эту горечь, этот вкус пепла на языке… и сохранил её у себя. Как предостережение. Оно ничего не значит для меня лично, но оно… заряжено.

Алина медленно кивнула. — И ты можешь отдать его мне? Вместо сада?

– Могу попробовать. Но это будет не красота, Алина. Это будет боль, горечь, холод.

– Всё, что чувствовал живой человек, — она улыбнулась слабой, но решительной улыбкой. — Это тоже драгоценно. Давай.

Он вздохнул. Это было безумием. Передавать такое воспоминание смертной, чья нервная система и без того истощена болезнью. Но он видел её решимость. И он уже не мог ей отказывать.

– Закрой глаза, — прошептал он. — И не сопротивляйся.

Он положил ладони ей на виски. Кожа её была прохладной, почти прозрачной. Он сам закрыл глаза, отыскивая в глубинах сознания тот чужой, законсервированный клубок эмоций. Нашёл. Он был тёмным, колючим, пахнущим железом и опавшими листьями. Аэлиан осторожно, как хирург, извлёк его из хранилища, обнажил его суть, и мягко, бесконечно мягко, направил в её сознание.

Он чувствовал, как её тело напряглось под его руками. Как дыхание перехватило. Её пальцы вцепились в его запястья, ногти впились в кожу. По её щеке скатилась слеза — не от грусти, а от чистой, неразбавленной эмоциональной атаки. Она видела: высокие своды каменной башни, молодую женщину с холодными глазами, протягивающую свиток с печатями врагов. Чувствовала ледяной удар в грудь, вкус крови на губах от прикушенной щеки, всепоглощающее чувство пустоты, будто всё внутренности вынули за один миг. Это длилось мгновение — он тут же отсек поток, оставив лишь эхо, отзвук.

Алина открыла глаза. Они были огромными, влажными, полными потрясения. Она дышала ртом, часто-часто.

– Боже, — выдохнула она. — Это… это ужасно. Это так одиноко.

– Да, — сказал он, стирая с её щеки слезу большим пальцем. — Теперь ты понимаешь? Я не хотел давать тебе это.

– Нет, — она качнула головой, цепляясь за него. — Ты не понял. Это… это подтверждение. Что он любил. Так сильно, что предательство смогло так ранить. И что она… она что-то хотела так сильно, что пошла на это. Это ужасно, но это… живое. Настоящее. Спасибо.

Он прижал её к себе, чувствуя, как она дрожит. Его собственная грусть была странной, смешанной с облегчением. Он отдал чужой яд, и она превратила его в некую горькую мудрость. Она перерабатывала боль в нечто иное. Это был её дар.

– Теперь ты должен показать мне сад, — прошептала она ему в грудь. — В награду за мою храбрость.

Он засмеялся — коротко, хрипло. — Ты неугомонная.

– Я смертная, — ответила она, глядя на него снизу вверх. — У меня мало времени, чтобы быть скромной.

И он сдался. Он знал, что не сможет передать сад напрямую, не уничтожив память. Но он мог создать отражение. Эхо эха. Используя энергию того самого болезненного воспоминания, которое он только что отдал — его эмоциональный заряд, теперь смягчённый и преобразованный её восприятием.

– Дай мне руку, — сказал он.

Она протянула ладонь. Он обхватил её своими, закрыл глаза и начал творить. Не стирая, а… переплавляя. Он взял холодный пепел предательства и пропустил его через призму той первой, невинной радости. Это было похоже на алхимию чувств. Он сосредоточился на серебряной коре, на свете внутри плодов, на запахе дождя. И медленно, очень медливо, начал проецировать это не в её разум, а в пространство вокруг них.

Воздух затрепетал. Свет изменился — резкий солнечный полдень смягчился, стал рассеянным, серебристым, будто светил не один, а два солнца. Каменная кладка маяка позади них как будто задрожала, её очертания поплыли, и на секунду сквозь неё проступили контуры тех самых древних, плавных деревьев. Запах моря и рыбы уступил место влажному, земляному, сладко-пряному аромату, от которого кружилась голова. Послышался шелест — не листьев, а чего-то более тонкого, похожего на перезвон хрустальных нитей.

Алина замерла, её глаза были широко раскрыты. Она повернула голову, пытаясь поймать ускользающие образы. Это была не полноценная иллюзия — лишь мимолётное наложение одного мира на другой, дрожащая миражами завеса. Но это было невероятно красиво.

– Ох, — только и смогла выговорить она. Её пальцы сжали его руку.

Он удерживал видение несколько секунд, чувствуя, как сила утекает из него. Это не было истощением магии — это была усталость души. От такой щедрости. От такой уязвимости. Но видение её лица, её благоговейного, жадно-счастливого выражения стоило любой цены.

Завеса дрогнула и рассыпалась, как дым на ветру. Реальность вернулась — жёсткая, солёная, каменистая. Алина долго молчала, потом медленно опустилась на песок у подножия маяка, потянув его за собой.

– Спасибо, — сказала она просто. И этого было достаточно.

Они сидели, прижавшись друг к другу, наблюдая, как море медленно подбирается к ним по песку. Её голова лежала у него на плече.

– Я хочу кофе, — заявила она вдруг. — С корицей. И чтобы он был очень горячим.

Он улыбнулся. — Приказ?

– Безусловно.

Он помог ей подняться. По дороге к ближайшей кафешке у воды она шагала чуть бодрее, будто подпитанная увиденным. Они сели за столик под потрёпанным тентом. Он заказал два кофе. Когда чашки принесли, она обхватила свою ладонями, вдыхая пар.

– Знаешь, что я поняла? — сказала она, не глядя на него. — Ты не боишься отдавать воспоминания. Ты боишься… что нечего будет отдавать. Что ты опустошишь себя, и тогда тебе нечем будет со мной делиться. И я останусь одна, даже если буду рядом с тобой.

Он остолбенел. Она попала прямо в яблочко, в самую глубь его невысказанного страха. Он молчал.

– Так вот, — она наконец подняла на него глаза. — Не опустошай. Строй. Из того, что есть. Из того, что будет. Каждое новое воспоминание со мной — это ещё один кирпич. Пусть даже это просто память о том, как мы сейчас пьём этот дурацкий, пережжённый кофе. Он наш. И он уже никуда не денется.

Он взял её руку поверх стола, привлёк к своим губам. Поцеловал суставы пальцев, каждый по отдельности.

– Я буду строить, — пообещал он. И впервые за тысячелетия это прозвучало не как угроза или обречённый обет, а как план. Как начало.

Она улыбнулась, и в этой улыбке была вся её победоносная хрупкость. Потом она скривилась, потянулась рукой к боку, под платьем. Лицо её на мгновение исказилось гримасой боли — быстрой, острой, как укол. Она справилась, выдохнула, но он уже видел. Видел, как болезнь, тихая и неумолимая, напомнила о себе.

– Пора домой, — тихо сказал он.

Она хотела возражать, но кивнула. Силы внезапно оставили её.

Глава 8

Возвращение было тихим. Аэлиан нес её на руках по лестнице, чувствуя, как каждое её дыхание стало чуть тяжелее, чуть короче. Она не протестовала, прижавшись щекой к его груди, и это молчаливое доверие было для него страшнее и прекраснее любого заклинания. В квартире пахло старой древесиной, масляными красками и её духами — сладковато-горький аромат, который теперь навсегда врезался в его сознание. Он уложил её на диван, снял туфли, нашел плед.