Ахмед Рушди – Восток, Запад (страница 13)

– Все в порядке, – сказал вдовец. – Я уже заработал на них триста тысяч.

Именно на Аукционе устанавливается истинная цена нашего прошлого, будущего и всей нашей жизни.

Цена рубиновых башмачков продолжает расти. Многие здесь ставят не для себя, как я в тот памятный День Трусиков, и далеко не в последний раз.

Сегодня я впервые делаю ставку для себя (или почти буквально: на себя).

На улице что-то взорвалось. Из зала мы слышим топот ног, вой сирен и крики. Мы к такому привыкли. Мы стоим себе как стояли, поглощенные созерцанием действа высшего порядка.

Плевательницы полны. Ведьмы плачут, потускневшие ауры кинозвезд начали осыпаться. Очереди безутешных стоят к кабинкам, где сидят психиатры. Хватает дела и стражам порядка, и только акушерам пока нечем заняться. Порядок достигнут. Я последний и единственный в зале, кто продолжает делать ставки. Мои соперники – бестелесные головы на телеэкранах и беззвучные голоса в телефонных трубках. Я сражаюсь с миром невидимых демонов и призраков и жду в награду руки дамы сердца.

В разгар борьбы, когда деньги становятся лишь средством вести счет, происходит некое странное событие, на которое я, однако, не желаю обращать внимания: я отрываюсь от земли.

Сила гравитации исчезает, уступая место невесомости, я поднимаюсь в воздух и парю в капсуле своей страсти. Конечная цель – за гранью разумного. Достижение ее, равно как и выживание в этой битве, становится – да-да! – частью фантазий.

Тогда как сами по себе вымысел и фантазии – как я отмечал – в высшей степени небезопасны.

Захваченные своими фантазиями, мы способны заложить дом, продать детей, только чтобы получить желаемое. Но бывает и так, что, оказавшись посреди миазмов этого океана, можно легко отплыть от него в сторонку, издалека увидеть заново и понять, насколько он банален и неинтересен. Мы отпускаем его. Будто путник, застигнутый метелью, ложимся на снег отдохнуть.

Вот так вот и я, пройдя горнило Аукциона, вдруг чувствую, что меня перестала держать рука Гейл. Так вот и я оставляю схватку, иду домой и падаю спать.

Проснувшись, я чувствую себя отдохнувшим и совершенно свободным.

На следующей неделе начнется новый Аукцион. С молотка пойдут фамильные древа, гербовые свитки, где между королевскими именами можно вставить любое имя, хоть свое, хоть кого-нибудь из родных. Полагают, что там же будут “Педигри канин” и “Педигри фелин”, иначе говоря, родословные разного рода собачьих и кошачьих: эльзасцев, бирманцев, салуки, сиамцев, а также египетских терьеров.

И, благодаря бесконечному великодушию устроителей Аукциона, каждый из нас, будь то кошка, собака, мужчина, женщина или ребенок, сможет испытать райское блаженство, став особой голубой крови или тем, кем пожелает, ибо все мы, забившиеся в своих норах, более всего на свете боимся, что так и остались никем.

Христофор Колумб и королева Изабелла Испанская улаживают отношения в Санта-Фе. Год 1492 после Рождества Христова

Иностранец Колумб вслед за королевой идет в вечность, до конца сохраняя надежду.

– Как он выглядит?

Гордый, но все же проситель; высоко держит голову, но часто ее склоняет. Бесстрашный, он не стыдится заискивать перед сильным; дерзкий, порой даже грубый, завоевывает сердца благодаря обаянию и становится фаворитом. Разумеется, с возрастом Колумбу кланяться приходится чаще, независимость вольного волка поистерлась до дыр. Как и его башмаки.

– Он надеется? На что он надеется?

Начнем с очевидного. Колумб надеется подняться на самый верх. Украсить свой шлем знаками королевской милости, подобно герою рыцарского романа. (Шлема Колумб не носит.) Надеется добыть денег на три прекрасные каравеллы: “Нинью”, “Пинту”, “Санта-Марию”; надеется в тысяча четыреста девяносто втором отправиться в плавание в тумане морском голубом. Однако, прибыв ко двору на первую аудиенцию с королевой, которая сама соизволила поинтересоваться, чего же ему более всего нужно, он склонился в ответ к оливковой ручке и, при виде огромного камня в перстне, ее знака власти, едва не утратив дар речи, выдохнул лишь одно, очень опасное слово:

“Овладеть”.

– Ах, косноязычный иностранец! Ах, дай бог с ним терпения! “Овладеть”, скажите пожалуйста! И ведь ходит за ней по пятам, шаг за шагом и месяц за месяцем, все ждет, вдруг поймает удачу. Неловкие письма, медвежьи серенады под створчатым ее окошком, которое из-за них ей приходится закрывать, лишая себя удовольствия впустить освежающий ветер. У нее есть занятия и поважнее – завоевывать мир, например, ну и тому подобное, – кем он себя возомнил?

– Иностранцев можно травить, как волков. Можно забавляться, отпуская намеки, которых – в силу недостаточного знания языка – они все равно не поймут. Однако приходится помнить, что держать под рукой несколько иностранцев считается de rigueur[27]. Своим присутствием они создают атмосферу этакой космополитичности. А поскольку они часто бедны, то готовы браться за любую грязную, но совершенно необходимую работу. Кроме же всего прочего, они предостерегают нас от гордыни, постоянно напоминая – принять это, правда, непросто, – что существуют на свете места, где и мы окажемся иностранцами.

– Но все же так говорить с королевой!

– Иностранцы забывают, где их место, поскольку давно покинули дом. Пытаются через какое-то время вести себя с нами на равных. Разумеется, это риск, но он неизбежен. Разумеется, наша строгость терпит ущерб от их поистине итальянской цветистости. Не замечайте – отведите глаза, отклоните слух. В сущности, они безобидны, а если вдруг кто и зайдет дальше, чем следует, то, как правило, непреднамеренно. Королева, будьте спокойны, знает, как ей следует себя вести.

Колумб при дворе Изабеллы быстро приобретает репутацию придурка. Одевается чересчур ярко и пьет чересчур много. Изабелла после удачной кампании торжествует победу – одиннадцать дней подряд в Испании звучат псалмы и суровые проповеди. Колумб бродит вокруг собора, размахивает бурдюком. Устраивает безобразия.

– Только посмотрите на него: пьяный в стельку, лохматый, трясет большой своей головой, в которой нет ничего кроме дури! Дурак с блестящими глазками – мечтает о золотых кущах, которые якобы ждут его за гранью Западного Предела!

“Овладеть”.

Королева играет с Колумбом.

За завтраком обещает исполнить любую его просьбу, а после обеда делает вид, будто не припомнит, кто это такой перед ней, и смотрит на Колумба так, будто он прозрачное покрывало.

В день именин Колумба она призывает его к себе и, отпустив своих девушек, принимает в спальном будуаре, велит расчесать себя и позволяет коснуться груди. А потом призывает гвардейцев, отсылает Колумба чистить свинарник и конюшни и забывает о нем на сорок дней. Колумб, несчастный, сидит на сене, не сжеванном лошадьми, мысленно странствуя по морям в поисках несуществующего золота. Во сне он слышит запах ее духов, наяву – зловоние свинарника.

Королеву игра забавляет, она довольна.

Колумб убеждает себя в том, что, если она будет довольна, он скорее добьется цели. Возле ног его возятся поросята. Он стискивает зубы.

“Если королева довольна, значит, все хорошо”.

Колумб рассуждает:

Терзает ли она его лишь забавы ради?

Или: причина в том, что он, Колумб, иностранец, и королеве не внятен смысл ни слов его, ни поступков?

Или: причина в том, что палец – тот самый, на котором она носит кольцо власти, – запомнил дыхание его губ; что она им – как это по-вашему? – тронута? Наверное, тепло дыхания проникло сквозь кожу, проросло и дошло до самого сердца. Сердце королевы взволновано.

Или: причина в том, что она сама измучена противоречиями выбора – она хочет принять его дерзкий план, со всей пылкой страстью влюбленной женщины, но и в то же время хочет измучить его ею же пробужденной страстью, истерзать, рассмеяться злорадно ему в глупое заискивающее лицо.

Колумб тешит себя надеждой, что, мол, перед ним открылось море возможностей. Однако не каждая возможность утешает.

Изабелла – абсолютный монарх. (Муж ее – абсолютный ноль, минус, пустое место. Более мы о нем не упомянем.) Изабелла – женщина, кольцо у которой целуют часто. Для нее это ничего ровным счетом не значит. Изабелла привыкла к лести. И умеет ей противостоять.

Она – тиран, и в числе прочего в ее хозяйстве есть и этот бродячий цирк, где непрестанно кривляются четыреста девяносто болванов – среди них есть болваны уродливые, как смертный грех, и прекрасные, как румяный восток. Колумб для Изабеллы всего-навсего один из них, дурак номер четыреста двадцать. Такое тоже возможно.

Значит: либо она поняла, что он хочет найти землю, расположенную за Краем Света, и глубоко взволнована и, быть может, даже испугана, и оттого то льнет к нему, то шарахается прочь.

Либо: ничего она не поняла, и никакого дела ей нет до его планов.

“Что хочешь, то и выбирай”.

Понятно только одно: ничего не понимает сам Колумб. Однако нужно смотреть фактам в глаза. Она – Изабелла, королева, к ногам которой склоняется все. Он же, пусть и горластый, пусть в петушином платье, в каждой бочке затычка, – он ее тень, ее невидимка.

“Овладеть”.

С годами у мужчин эротические аппетиты гаснут, у женщин растут. Изабелла – последняя надежда Колумба. Он с годами теряет потенциальных патронов, партнеров, потенцию, интерес к интрижкам, шевелюру, любовный пыл.