Ахмед Рушди – Восток, Запад (страница 15)

Через час Люси проснулась в твердой уверенности, что случилось нечто ужасное, и, как была, неодетая, кинулась к гостевой спальне, постояла перед ней, собираясь с духом, и распахнула дверь. Тут же снова захлопнула и тяжело опустилась на пол. Элиот к тому времени был болен больше двух лет, и потому в голове у нее мелькнула только одна мысль: вот и всё. Люси затрясло, она вернулась в постель, крепко уснула и проспала до утра.

Элиот покончил с жизнью, выстрелив себе в рот. Пистолет достался ему в наследство от отца, однажды употребившего это оружие таким же образом. В записке, которую Элиот оставил, решив пойти на столь мрачный сюжетный повтор, содержались лишь подробные объяснения, как вычистить и как хранить пистолет. Детей у них не было. Самому Элиоту тогда исполнилось тридцать два года.

Неделей раньше мы втроем поднялись на один из Сигнальных Холмов посмотреть на потешные огни, распускавшиеся длинной гирляндой, будто бы из букетов, в темноте над позвоночным хребтом Гряды[29]. – Нет, никакой это не “добрый огонь”, – сказал Элиот. – Хотя вы правы, смысл в названии тот же. Когда-то, чтобы разжечь “добрый огонь”, брали кости мертвых животных, и не только животных, могли и человеческие… Пускали, так сказать, в дело детали нашей конструкции.

Элиот был тощий, как ведьмина палка, волосы у него были ярко-рыжие, а смех напоминал уханье совы. В том театре теней и света при огненных сполохах вид у нас был у всех довольно безумный, и потому движения его острых подвижных бровей, и впалые щеки, и глаза с сумасшедшим блеском казались почти нормальными. Мы стояли, освещенные заревом близких залпов, и слушали жуткие его местные легенды про закутанных в плащ волшебников, которые пили мочу и умели вызывать демонов из адского пламени. Время от времени Элиот доставал из кармана брюк плоскую серебряную фляжку, и мы по очереди делали глоток бренди. Когда-то Элиот и сам встретил демона, и с тех пор они с Люси все время были в бегах. В Кембридже, где они жили в Португал-Плейс, демон повадился было заглядывать к ним в гости, и они продали тот свой крошечный домик и купили этот, в Уэльсе, унылый, пропахший овчинами, назвав его с юмором висельников: “Отдых Кроули”[30].

Переезд не помог. Ахая и ужасаясь, мы слушали старые сказки и все время помнили, что демон этот давно узнал их новый адрес, прочел в водительских правах номер машины, нашел где-то номер телефона, который Крейн не стал вносить в справочник, и может ему позвонить в любой момент.

– Лучше бы тебе приехать, – сказала по телефону Люси. – Сегодня он гнал под девяносто по встречной полосе, а на глазах была эта штучка – “очки” для сна, его остановила полиция.

Когда Люси уволилась из лондонской “Сандей” и пошла в здешнюю захолустную газетенку, потому что муж у нее сошел с ума, и ради того, чтобы быть с ним рядом, она отказалась от многого.

– Я опять в милости? – спросил я.

Крейн изобрел себе легенду о страшном заговоре злых сил, как земных, так и внеземных, где участвовали почти все его друзья и знакомые. Я у него был страшное существо, марсианин, который проник на Британские острова в тот момент, когда мощные защитные силы по некоей непонятной причине ослабли, чтобы творить зло вместе с прочими себе подобными. Марсиане все наделены способностью мимикрировать к новой среде, так что нам, конечно, было нетрудно прикинуться людьми и всех одурачить, и, конечно, с тех пор мы здесь расплодились, как фруктовые мушки в груде гнилых бананов.

Больше года, пока я ходил в марсианах, мне запрещалось показываться у Крейнов. О том, как идут дела, Люси докладывала по телефону: лекарство помогло; лекарство не помогло; он не желает принимать его регулярно; он выглядит лучше, потому что не пишет; он выглядит хуже, потому что не писал и теперь в депрессии; он вялый и апатичный; он страшный и буйный; его терзают отчаяние и чувство вины.

Я был бессилен помочь ей, и не я один.

С Крейном мы подружились в тот последний год, который я провел в Кембридже, когда у меня был бесконечный, мучительный, с разрывами и примирениями, роман с одной аспиранткой по имени Лаура. Лаура писала диссертацию о Джеймсе Джойсе и французском “новом романе”, и я, чтобы доставить ей удовольствие, дважды пропахал “Поминки по Финнегану” и прочел почти всю Саррот, почти всего Бютора и Роб-Грийе. Однажды ночью, в приступе романтического восторга, я вылез из окна ее квартиры на Честертон-роуд и простоял, отказываясь вернуться в комнату и балансируя на карнизе до тех пор, пока она не согласилась выйти за меня замуж. Утром Лаура позвонила матери и все рассказала. После долгого молчания мать произнесла:

– Наверное, он очень мил, дорогая, однако разве нельзя найти… э-э… себе подобного?

Вопрос оскорбил Лауру.

– Что ты хочешь этим сказать, “себе подобного”? – закричала она в трубку. – Специалиста по Джойсу? Или человека ростом в пять футов и три дюйма? Или женщину?

Так или иначе, но в то лето она обкурилась травы на свадьбе наших приятелей, сорвала с меня очки, переломила их надвое и принялась кричать, к полному ужасу жениха и невесты, размахивая перед самым моим носом ножом, который выхватила из свадебного торта, что, если я хоть раз еще подойду к ней близко, она разрежет меня на кусочки и разошлет по знакомым в качестве свадебного угощения. Я близоруко щурился, спасая лицо от Лауры, и едва не упал, столкнувшись с другой женщиной, сероглазой спокойной студенткой медицинского факультета по имени Мала, которая по-простому, по-свойски, глядя в мне глаза, предложила подбросить меня домой, “поскольку ваше зрение в настоящее время не позволяет вам добраться самостоятельно”. И пока мы не поженились, мне и в голову не пришло, что серьезная безмятежная Мала, Мала родом с Маврикия, некурящая и непьющая, в старомодных очках, никогда не вертевшая юбкой, не пробовавшая наркотиков, вегетарианка с улыбкой Джоконды, подошла ко мне в тот вечер по подсказке Элиота Крейна.

– Он хочет тебя видеть, – сказала в трубку Люси. – Про марсиан он, кажется, забыл.

Элиот сидел перед растопленным камином, прикрыв ноги красным пледом.

– А вот и злой гений космических просторов! – воскликнул он и вознес руки над головой, то ли приветствуя меня, то ли изображая ужас. – Дорогой мой, бес ты пучеглазый, посиди со мной, пропустим по стаканчику, а потом опять примешься за свои злые дела.

Люси вышла, оставив нас вдвоем, и он заговорил о своей болезни, трезво и вполне разумно. Трудно было поверить, что это он с завязанными глазами вел машину по встречной полосе. Когда “находит”, сопротивляться безумию невозможно, сказал Элиот. Но между приступами он “совершенно нормален”. Он наконец понял, что шизофрения отнюдь не позор, а болезнь, как любая другая, понял и смирился, voila tout[31].

– Я решил выздороветь, – доверительно сказал он. – Я снова сел за работу – сейчас сижу над Оуэном Глендоуром[32] – и до тех пор, пока не трогаю оккультизма, все в порядке. – Крейн был автором двухтомного научного труда о тайных и явных европейских оккультных течениях в девятнадцатом и двадцатом веках, который назывался “Гармония сфер”.

Элиот понизил голос.

– Между нами, Хан: я попутно нашел способ лечения шизофрении. Я уже написал письма лучшим специалистам. Ты и представить себе не можешь, какой эффект. Похоже, я и впрямь открыл нечто новое, они это все признали, остальное – дело времени.

Мне вдруг стало грустно.

– Знаешь, проверь-ка, где Люси, – шепотом добавил он. – Она стала врать, как шлюха. И, представь себе, подслушивает! У нее эти новые штучки. В холодильнике, и то микрофон. В масленке.

Элиот представил меня Люси в 1971 году в кафе, где подавали кебаб, и я – хотя мы и не виделись десять лет, с тех самых пор, когда ей было двенадцать, а мне четырнадцать и мы поцеловались на прощание в последний вечер на песчаном берегу Джуху, – сразу узнал ее и почти испугался, как бы история не повторилась. Золотоволосая мисс Люси Эванс, дочь владельца одной известной бомбейской компании, была особой в высшей степени самостоятельной. Она ни словом не обмолвилась о том поцелуе, а я решил, что она, наверное, о нем забыла, и тоже ничего не сказал. Но вскоре Люси принялась вслух вспоминать о верблюжьих бегах на берегу Джуху и о свежем, с пальмы, кокосовом молочке. Ничего она не забыла.

Люси была обладательницей небольшого баркаса, которым очень гордилась, древнего суденышка, когда-то служившего на флоте, но давно отработавшего свой срок. У него была острая, как нос, корма, самодельная рубка-каюта и невероятно дряхлый движок “торн-крофт” с ручным приводом, слушавшийся только Люси. Когда-то баркас ходил до Дюнкерка.

В память о бомбейском детстве Люси назвала его “Бугенвилья”[33].

Вместе с Люси и Элиотом мы плавали на “Бугенвилье” несколько раз – в первый раз с Малой, потом без нее. Мала, тогда уже доктор Мала, то есть доктор (и по совместительству миссис) Хан, ни больше ни меньше – Мона Лиза Медицинского центра на Хэрроу-роуд, пришла в ужас от богемного образа жизни на борту судна, где все обходились без ванны, писали за борт, а ночью, чтобы согреться, укладывались все вместе, состегнув четыре спальных мешка в один. – В моей системе приоритетов, – сказала Мала, – комфорт и гигиена находятся в категории “А”. Не буди спальный мешок, пока он спит тихо. Я остаюсь дома при своих “Данлопилло”[34] и ватерклозете.