Ахмед Рушди – Восток, Запад (страница 12)
Когда проявят себя – и приникнут к наэлектризованному стеклу – бесконечные наши желания, не потеряют ли башмачки, подобно древней камбале братьев Гримм, терпение и не отправят ли нас назад, в жалкие лачуги нашей неудовлетворенности?
Завершая картину, упомянем о присутствии в Зале Аукциона вымышленных персонажей. Вот заблудившиеся в красной пустыне – или в темном лесу – дети, сошедшие с богатых австралийских полотен художников девятнадцатого века, хнычущие в своем обрамлении золоченых тяжелых рам на глазах всего мира. В голубых пиджачках со сборкой и в гетрах, они стоят под дождем или под жарким солнцем и дрожат от страха. Литературный персонаж, приговоренный вечно читать книги Диккенса вооруженному сумасшедшему в джунглях, прислал письменную заявку[22].
На телеэкране я увидел хрупкого сложения инопланетянина, с поднятым светящимся пальчиком.
Проникновение вымышленных героев в реальный мир является признаком нравственного упадка культуры конца нашего миллениума. Они сходят с экранов, проникают в публику, вступают в брак с обыкновенными людьми. Не пора ли положить этому конец? Установить более жесткий контроль над перемещениями? Не является ли умеренное насилие необходимым инструментом зашиты Государства? Мы рассуждаем на подобные темы. И едва ли кто-нибудь усомнится в том факте, что мы в своем большинстве не поддерживаем идею свободного, неограниченного вливания вымышленных персонажей в пошатнувшуюся нашу реальность, основные ресурсы которой уменьшаются с каждым днем. В конце концов, лишь немногие хотели бы совершить путешествие в обратном направлении (хотя по последним – и весьма убедительным – данным, среди них наметилась тенденция к росту).
На время отвлечемся от споров. Аукцион начинается.
Тут нужно сказать несколько слов о кузине Гейл[23], за которой водилась странная привычка громко стонать, занимаясь любовью. Признаюсь честно: кузина Гейл – страсть всей моей жизни, и даже сейчас, после стольких лет, минувших с нашей последней встречи, я прихожу в волнение, едва вспомнив эту ее в высшей степени эротическую привычку. Спешу добавить, что, кроме этой привычки, в наших любовных утехах не было ничего аномального и ничего, с вашего позволения, литературного. Тем не менее мне она доставляла глубокое, даже наиглубочайшее удовлетворение, особенно если в момент, предшествовавший проникновению, Гейл начинала вопить что есть сил: “Домой, малыш! Домой, детка, да-а… Ну, вот ты и дома!”
К сожалению, однажды, вернувшись домой, я застал ее в объятиях некоего волосатого пещерного персонажа, сбежавшего из какого-то фильма. Я ушел в тот же день и в слезах бродил по улицам, прижимая к груди портрет Гейл в обличии урагана, а в моем рюкзаке лежала вся коллекция Пата Буна[24] (пластинки на 78 оборотов).
Случилось это много лет тому назад.
После того как Гейл меня бросила, я страдал и потому рассказывал всем в нашем общем кругу, что она утратила девственность в четырнадцать лет в результате несчастного случая, связанного со складным стульчиком; но местью я утешался недолго.
Потом я всю жизнь посвятил памяти Гейл. Сам стал свечой в возведенном для нее храме.
Теперь же, после долгих лет разобщения, необщения, другого общения, я прекрасно понимаю, что моя прекрасная Гейл тоже не совсем реальна. Настоящая Гейл была бы немало удивлена тем, как я ее переосмыслил, и тем, как продолжаю домысливать и независимо от нее веду с ней совместную жизнь в параллельной вселенной, где не бывает киношных горилл. Возможно, настоящая Гейл сейчас стала еще прекрасней и тоже обитает в иных мирах.
Я увидел ее недавно. В дальнем конце стойки в подземном барном зальчике, который охраняли четверо вольнонаемных командос с ядерными пушками наперевес. На стойке бара были полинезийские закуски, краны для розлива пива, а пиво всё было из тихоокеанских краев: “Кирин”, “Цзиньтао”, “Сван”[25].
В то время почти все телеканалы вещали о печальной судьбе астронавта, застрявшего в какой-то щели на Марсе безо всякой надежды на спасение, поскольку запасы продовольствия, а также земного воздуха таяли с каждым днем. Официальные лица выступали с телеэкранов с требованием немедленно сократить бюджет космических исследований, приводя самые что ни на есть убедительные аргументы. Аргументы звучали весьма обоснованно, официальные лица с важностью комментировали кадры затянувшейся гибели астронавта и трогательно вздыхали. Камеры внутри оказавшегося в ловушке корабля без остановки показывали все подробности этого мучительного перехода в небытие в условиях слабого гравитационного поля.
Я смотрел на кузину Гейл, которая смотрела на экран. Она не видела, что я на нее смотрю, и не знала, что для меня она интересней любой телепередачи.
Под конец обреченный астронавт на чужой планете –
Гал, совсем уже отключаясь, пел без остановки “Дэйзи, Дэйзи”.
Марсианин – теперь астронавта можно было по праву называть так, поскольку он на глазах приобретал статус постоянного обитателя Марса, – выдал собственный, вот уж не от мира сего, ремикс из “Свани”[26], “Покажи мне дорогу домой” и еще нескольких песенок из “Волшебника из страны Оз”, и тут плечи Гейл начали вздрагивать. Она заплакала.
Я не подошел утешать.
На следующее утро я и услышал об Аукционе, на котором было обещано выставить рубиновые башмачки, и решил непременно, во что бы то ни стало их купить. Я хотел со всей смиренностью преподнести их Гейл. Если хочешь, сказал бы я ей, можешь слетать в них на Марс и вернуть домой астронавта.
Может быть, я и сам щелкнул бы три раза каблучками и вернул бы себе ее сердце и утраченное счастье, пролепетав:
Вы смеетесь над моим горем. Ха-ха! Подите скажите утопающему, чтобы не хватался за соломинку. Скажите умирающему астронавту, чтобы заткнулся и перестал петь. Подите-ка взлезьте в мою шкуру. Как там сказал Трусливый Лев? Давай-ка. Давааааааай. Я справлюсь с тобой одной левой. Справлюсь с закрытыми глазами.
Струсил, а? Струсил?
Большой зал Аукциона трепещет – сейчас он сердце Земли. Кто стоит здесь давно, тот видел все чудеса на свете. За последние годы в Большом зале ушли с молотка Тадж-Махал, статуя Свободы, Сфинкс и Альпы. Мы видели, как продавали жен и покупали мужей. Государственные тайны шли по самым высоким ставкам. А один раз, в виде исключения, по заказу нескольких красных общеконфессиональных демонов, исходивших таким жаром, что над ними вился дымок, выставили на продажу полный набор человеческих душ разного достоинства, разных национальностей, разной классовой принадлежности, возраста, а также вероисповедания.
На торгах выставляется все, и мы, под твердым, но благожелательным руководством устроителей Аукциона, под присмотром их верных псов, сотрудников безопасности вкупе с полицейскими отрядами специального назначения, начинаем войну нервов и охотно вступаем в соревнование, где состязаются мозги и бумажники.
В этом нашем аукционе есть чистота действа, есть приятное эстетико-драматическое противоречие между бесконечным разнообразием жизни, которую здесь сортируют по лотам и пускают под молоток, и не менее бесконечной простотой однообразия, с коей мы здесь обращаемся с жизнью.
Мы делаем ставку, стучит молоток, и все переходят к следующему лоту.
Все равны перед молотком: уличный живописец и Микеланджело, рабыня и королева.
Здесь дворцовые Залы желаний.
Однажды один мой овдовевший знакомый, чья жена была певицей, всемирно известной, обожаемой поклонниками, предложил мне поработать для него на аукционе, где он выставил рок-реликвии. Этот вдовец был единственным опекуном состояния, оцененного в десять миллионов. Я отнесся к его предложению с большим почтением.
– Меня интересует только один лот, – сказал он. – Денег не жалейте, тратьте сколько угодно.
Этим лотом оказалась деталь одежды – съедобные трусики из рисовой бумаги с ароматом мяты перечной, купленные много лет назад в магазине на Родео-драйв (кажется, там, не перепутал). Сценарий ее концертов предусматривал публичное снятие и съедение нескольких пар за вечер. Еще сколько-то пар, с различными ароматизаторами – маниок, взбитые сливки, шоколадная стружка – певица бросала в толпу. В толпе их ловили и тут же съедали, слишком взволнованные сим действом, чтобы сообразить, насколько ее бельишко поднимется в цене через некоторое время. Трусов, поскольку певица носила их не только на концертах, сохранилось действительно немного, и спрос на этот лот был большой.
Ставки на том аукционе по видеомостам поступали из Токио, Лос-Анджелеса, Милана и Парижа и поднялись так, что я струсил и выбыл из игры. Я позвонил нанимателю с тем, чтобы об этом доложить, а в ответ услышал, как он невозмутимо спросил про последнюю цену. Я назвал пятизначную цифру, и он рассмеялся. Я не слышал от него такого чистого, такого веселого смеха с тех пор, как умерла его жена.