Ахмед Рушди – Восток, Запад (страница 11)
В боковых улочках сосредоточились бригады акушеров и отряды полиции специального назначения со щитами и в шлемах, готовые мгновенно вступить в действие, если от перегрузок нервной системы кто-то неожиданно отправится на тот свет или, наоборот, родится. Заранее составлены списки контактных телефонов ближайших родственников участников торгов. Заготовлены комплекты смирительных рубашек.
Смотрите, как сверкают рубиновые башмачки за пуленепробиваемым стеклом. Никто не знает предела их возможностей. Вполне вероятно, его не существует.
Среди покупателей мелькают лица известнейших звезд кино – все они явились сюда при полном сиянии ауры. В аурах кинозвезд, разработанных при участии мастеров прикладных психотехник, сверкают золотые, серебряные, платиновые и бронзовые блестки. У тех же, у кого амплуа негодяев, аура зла – мерзко-зеленая, горчично-желтая или чернильно-красная. Если кто-нибудь из гостей случайно заденет бесценную (и очень хрупкую) ауру кинозвезды, тогда стражи порядка мгновенно сбивают посетителя или посетительницу с ног, выволакивают на улицу и заталкивают в специальный фургон. Таким образом, толчея в Большом зале Аукциона становится, пусть не намного, но все-таки меньше.
Фанаты, которые сходят с ума по реликвиям, были, есть и всегда будут непредсказуемы; вот только что одна такая полоумная, вынырнув из толпы, прилепилась губами к прозрачной витрине, где стоят башмачки, чем привела в действие систему защиты, разработанной с такой виртуозностью, что она сама попала в разряд произведений искусства, однако авторы не удосужились вложить в программу данные для распознавания подобных, совершенно невинных жестов, выражающих восторг и обожание. Система среагировала мгновенно, ударив тысячей вольт по коллагеновым губкам и таким образом исключив эту претендентку из числа конкурентов.
На мгновение в воздухе неприятно запахло паленым, что, однако, не стало предостережением для следующего aficionado[19] и не предотвратило нового акта выражения самоубийственной страсти. А мы, тут же узнав, что последняя жертва состояла с первой в близкой связи, склонили головы перед мистической властью любви и нашарили у себя в кармане надушенный носовой платок.
Зал рукоплещет от восхищения перед рубиновыми башмачками. Карнавал в разгаре. Волшебники, Львы и Страшилы собрались в таком количестве, что их не перечесть. Они сердито толкаются в борьбе за место, наступают друг другу на ноги. Железные Дровосеки в явном меньшинстве; это, по-видимому, объясняется неудобством костюма. Ведьмы, чье положение в обществе обычно настолько прочно, что банки без возражений предоставляют им кредит, ждут своего часа на
Нас, то бишь публику, легко оскорбить и легко ранить. Способность почувствовать оскорбление мы возвели в разряд фундаментальных прав. Мы мало что ценим столь высоко, как свой гнев, поскольку именно гнев ставит нас, по нашему мнению, на определенную моральную высоту. Достигнув ее, мы оттуда с легкостью отстреливаем врагов. Мы гордимся своей ранимостью. Гнев распаляет в нас трансцендентное начало.
На полу вокруг раки – назовем ее так, – в которой сверкают рубиновые башмачки, постепенно собирается море слюны. Следовательно, среди нас, в публике, присутствуют люди с напрочь отсутствующим самообладанием, зато с усиленной функцией соответствующей железы. Между нами ходит служитель, латинос в комбинезоне, и вытирает пол тряпкой. Мы ему благодарны, мы восхищаемся его способностью незаметно делать свое дело. Он ловко стирает с полов то, что вытекло у нас изо рта, и потому никто еще здесь не потерял лица.
В нашем релятивистском и ницшеанском мире вероятность столкнуться с невероятным в высшей степени невелика. Потому-то со всех сторон башмачки обступила толпа квантовых физиков и философов-бихевиористов. Все они делают в блокнотах какие-то записи, не поддающиеся расшифровке.
Изгои, перемещенные лица и даже не имеющие постоянного дома курьеры тоже пришли, чтобы лицезреть небывалое. Ради него они выползли из своих дыр и щелей, с “узи”[20] против базук, крепкие, молодцеватые, на “беленьком” и на “черненьком”, бродяги, бандиты, опустошители чужих домов. Курьеры в вонючих джутовых пончо шумно сплевывают жвачку в цветочные горшки под листья гигантских лилий. Они берут горстями канапе с подносов, проплывающих по залу на вытянутых руках наилучших официантов наивысшего класса. В неимоверных количествах поедают суши с васаби, воспламеняющая сила которого на их желудки не оказывает ровным счетом никакого воздействия. Наконец кто-то вызывает полицию, и после короткого боя, где идут в ход резиновые пули, а также резиновые дубинки седативного действия, курьеров выволакивают из зала в бессознательном состоянии и распихивают по фургонам. Их вывезут за пределы города и оставят валяться на курящихся испарениями ничьих пустырях, отгороженных от хайвея гигантскими рекламными билбордами, где мы с вами давным-давно не решаемся появляться. Вокруг них, с явным намерением поужинать, соберутся дикие псы. Мы живем в жестокое время.
Прибыли политические беженцы: заговорщики, свергнутые монархи, члены разогнанных фракций, поэты, лидеры партий с бандитскими лицами. Эти люди больше не носят, как бывало раньше, ни черных беретов, ни круглых очков, ни шинелей, и потрясают воображение шелковыми пиджаками с квадратными плечами или штанами с высокой талией от японского кутюрье. Женщины ходят в коротких пиджачках в стиле “тореадор”, где на спинах крупными блестками вышиты копии знаменитых картин. Одна щеголяет “Герникой”, две или три других – великолепно выполненными “Ужасами войны” Гойи.
Но даже сияющие в своих нарядах, подобно лампам накаливания, прекрасные политические беженки оказываются не в силах затмить рубиновый блеск башмачков и потому собираются вместе со своими сопровождающими в углах группками, шипят потихоньку и время от времени перебрасываются через весь салон с другими такими же émigrés[21] бранью, газетными сплетнями, плевками и бумажными самолетиками. Когда их тихое хулиганство перестает быть тихим, охранники лениво его пресекают от дверей, и политические красотки снова начинают вести себя прилично.
Мы смотрим на башмачки с благоговением, ибо они способны защитить нас от злой ведьмы (а сколько нынче развелось злых ведьм и волшебников!); способны сотворить с нами обратную метаморфозу, не только являясь наглядным доказательством реальности той нормальной жизни, которой мы не видели так давно, что она нам кажется нереальной, но и обещая туда вернуть; но есть еще одна причина, почему мы смотрим на них, затаив дыхание: их блеск подобен блеску той обуви, которую носят боги.
Вместе с тем религиозные фундаменталисты разразились резкой критикой в адрес “разнузданного фетишизма”, проявившегося в связи с башмачками, несмотря на то что право присутствовать на торгах они получили лишь благодаря усилиям тех из устроителей, кто придерживается крайне либеральных взглядов и считает, что в цивилизованном мире Аукцион должен стать подобием современной церкви, иначе говоря, эталоном вседоступности, открытости и терпимости. В ответ же на этот благородный жест религиозные фундаменталисты открыто заявили, будто намерены купить башмаки с единственной целью – сжечь, и таковая программа, с точки зрения либеральных аукционеров, является достойной осуждения. Есть ли смысл проявлять терпимость, когда терпимы не все? Но! “Демократия зиждется на деньгах, – настаивают аукционеры. – Их деньги не хуже ваших”. Потому фундаменталисты мечут громы и молнии, которые хранятся у них в специальных мыльницах, сделанных из священного дерева. Никто не обращает на них внимания, хотя некоторые из политических деятелей видят в них крайнюю опасность.
На Аукцион прибывают сироты – в надежде на то, что, возможно, рубиновые башмачки перенесут их через время, а также через пространство (поскольку, как показывают математические расчеты, все машины, пересекающие пространство, одновременно пересекают и время); иными словами, в надежде на то, что волшебные башмачки помогут им воссоединиться с утраченными родителями.
Присутствуют здесь также женщины и мужчины не совсем обычной природы – отдельно от всех, неприкасаемые. Стражи порядка обходятся с некоторыми из них довольно бесцеремонно.
Для всех нас, погрязших в буднях, понятие “дом” стало слишком зыбким и слишком размытым. Нам и без него хватает, к чему стремиться. Над асфальтом редко увидишь радугу. Однако сейчас… Неужели мы действительно все ждем чуда? Возможно, башмачки и
Или же мы, охваченные надеждой, ждем от них слишком многого?