Ахмед Рушди – Нож. Размышления после покушения на убийство (страница 21)

– Мой муж дома, – рыдала она, – мой муж дома.

Бывают моменты, такие как этот, которые очень тяжело описывать.

Мы могли спать сколько угодно, нас не прерывали в четыре утра лаборанты, берущие кровь, в пять утра медсестры, а в шесть врачи. В больнице темнота – мимолетная благодать, в которой ты лежишь, – твой недруг, так что удобство кровати и зашторенная темнота Мерсер-стрит были умиротворяющим подарком. Нам не хотелось начинать день. Когда мы наконец встали и раздвинули шторы, распростершийся перед нами город был словно дар. Окна лофта выходили на три стороны, так что мы могли видеть центр города с парящим над ним зданием Всемирного торгового центра 1, в западном направлении Виллидж до Гудзона, а в северном – жилые башни Университета Нью-Йорка на Бликер-стрит и далее, вплоть до Эмпайр-стейт-билдинг. На крыше была терраса, где хозяева разбили восхитительный сад. Пусть это и не был дом, но там было почти так же хорошо. Мы словно поехали в отпуск.

Несколько первых дней мы были не одни. Элиза хотела, чтобы у нее были обученные помощники, если со мной не все будет гладко, и наняла круглосуточных сиделок, дневную и ночную, чтобы они постоянно были с нами. К счастью, вскоре мы пришли к согласию, что в этом нет необходимости. Находиться не в больнице – одно это уже было лечением. С каждым днем я становился крепче.

Мир, тишина и иллюзия того, что мы вернули себе свою частную жизнь, продлились два дня. А потом меня настиг и взял в свой оборот мир медицины, он сообщил мне, что мне еще предстоит пройти большой путь. Говоря точнее, физиотерапевт, разрабатывающий мою руку, Моника, посетила нас в первый раз. Это была миниатюрная американка китайского происхождения, улыбчивая, доброжелательная, книголюб и большой читатель, безгранично жестокая во всем, что касалось возможности сделать так, чтобы моя рука вновь заработала.

– Будет больно.

– Ой!

– Будет еще больнее.

Она должна была приходить три раза в неделю. Прежде всего во время своего первого посещения она срезала лангет.

– Он больше вам не нужен.

Моя левая рука тут же почувствовала, что освободилась от кандалов, даже несмотря на то, что Милан потом сказал: “На самом деле, папа, ты совсем не можешь шевелить пальцами”. Моника сказала, что сухожилия зажили. Я миновал шестинедельный рубикон, и теперь, сказала она, пришло время делать упражнения и пользоваться рукой везде, где это только возможно, – легко сказать, но трудно сделать, когда твоя рука остается полностью обездвиженной.

Сухожилия проходят по каналам внутри руки, и теперь, когда они снова срослись, их нужно было заново научить двигаться вверх и вниз по этим каналам. Я наивно полагал, что физиотерапия сотворит это чудо за несколько месяцев. Теперь я узнал, что все далеко не обязательно будет так однозначно. Существовал реальный шанс, что, хотя сухожилия и начали плавно скользить по своим каналам, позволяя моей руке выполнять свои обычные задачи – сжиматься, разжиматься и так далее, – была и малоприятная вероятность, что они вместо того, чтобы расслабиться, затвердели в своих каналах, навсегда застыв в одном положении, и тогда могла понадобиться более серьезная операция, чтобы попытаться их отделить. От этой новости у меня защемило сердце, но она же побудила меня отдать на реабилитацию все силы. Будет больно, ну и пусть. Я хотел вернуть себе руку.

Первой задачей Моники было разобраться с запекшейся кровью, которая деформировала мне руку и тоже мешала ей начать двигаться. Моника счищала ее во время каждого своего визита. У нее был набор разнообразных инструментов. Они напоминали сине-зеленых полупрозрачных морских чудовищ, а работали как орудия пыток. Моника показала мне упражнения, которые я должен был выполнять в ее отсутствие, и вручила жужжащую машинку для обработки рубцов.

– Я не могу делать это с той же силой, что и вы.

– Понимаю, – ответила она. – Трудно причинять боль самому себе.

История с моей рукой растянется еще на шесть месяцев. Помимо занятий с Моникой, раз в шесть недель или около того у меня были запланированы визиты к кистевому хирургу из Лангона, больницы Университета Нью-Йорка, доктору В. Нашу первую встречу никак нельзя было назвать обнадеживающей. Он прямо заявил мне:

– В случае таких серьезных травм, как у вас, мы обычно не даем особо оптимистичных прогнозов.

Стоял вопрос с двигательной активностью, а после встал и вопрос с чувствительностью. Что касается двигательной активности, поначалу она была совсем слабой. Что касается чувствительности, она до некоторой степени присутствовала в большом и указательном пальцах, отсутствовала в среднем и безымянном и совсем слабо проявлялась в мизинце. В ладони между рубцом и кистью чувствительность была, но выше рубца ее не было. Доктор В. затруднялся сказать, насколько чувствительность может вернуться, если сможет вернуться вообще. Он надеялся, что работа Моники хоть как‑то поможет. “На остальное мы можем только надеяться”.

Я вышел из кабинета доктора В. исполненный решимости доказать ему, что это не так.

– Смелее, Моника, – попросил я ее на следующем занятии.

– Будет больно.

– Ой!

Позвольте мне заглянуть в будущее. После многочисленных упражнений суставы на моих пальцах начали снова сгибаться. Цель, которую мы перед собой ставили, – сделать так, чтобы я сумел сжать кулак. Первым шагом было дотронуться до ладони кончиками пальцев. В день, когда это получилось, мне хотелось аплодировать самому себе. Затем, постепенно, у меня стало получаться загибать пальцы внутрь. Так и в кулак руку получится собрать.

Мне также нужно было вытянуть большой палец вдоль ладони и дотронуться им до кончика мизинца. (Вы наверняка заметили, что я отказываюсь называть мизинец на американский манер “пинки”.) Долгое время это казалось путешествием по межзвездному пространству. И вот – о-па! – настал день, когда все изменилось. Большой палец, мизинец, познакомьтесь друг с другом. Я совершенно уверен, что вы уже встречались раньше.

Раз в месяц Моника отмечала, какие произошли улучшения. 8 марта 2023 года, ровно через семь месяцев после того, как нож вонзился мне в руку, результаты были хорошими. Кровь ушла из раны, длинный рубец сделался мягким и больше не мешал движениям большого пальца, поднятые вверх в известном жесте большие пальцы левой и правой руки выглядели одинаково, мой левый кулак был почти таким же, как и правый, пальцы двигались независимо друг от друга – спасибо шлифовальной машинке, – и рука становилась все сильнее. Пока еще не слишком хорошо, но лучше. Что касается чувствительности, она улучшилась незначительно. С большим и указательным пальцами все было нормально, увеличилась чувствительность у мизинца, но с двумя оставшимися пальцами прогресса не было. При этом то, что называют “защитными рефлексами”, вернулось и к этим пальцам. Я чувствовал горячее, так что не обожгусь, чувствовал острое, так что не порежусь. Как мне сказали, эти ощущения всегда возвращаются самыми первыми. До чего же умно устроено человеческое тело, с восхищением думал я. Что же это за чудо – та оболочка, которую все мы занимаем. Что за мастерское создание – человек![12]

На следующей неделе я вновь посетил доктора В. и продемонстрировал свои новые навыки. Он сказал мне то, что мечтает услышать каждый пациент:

– То, как восстанавливается ваша рука, – чудо.

Чудо! Да! Да, это именно оно!

– Чтобы вернулась чувствительность, может понадобиться еще полгода, вам нужно будет просто ждать, поскольку нервы…

Нервы восстанавливаются медленно! Я знаю, что нервы медленные! Все нормально!

– На самом деле может пройти год, и только тогда вы поймете, насколько вернулась чувствительность. Вы можете печатать?

Да. Я могу печатать. Я могу завязать шнурки, откупорить бутылку вина, нажать на дверную ручку и держать полный стакан воды. Я почти человек.

– Вам больше не нужно приходить ко мне, – заявил доктор В., – и Моника вам тоже больше не нужна.

Мне стало немного грустно. Мы отлично поладили с Моникой. Она выказала намерение прочитать все мои книги в хронологическом порядке. К этому моменту она закончила читать “Гримус” и прочла большую часть “Детей полуночи”.

– У вас впереди длинный путь, – сказал я ей.

– Я пройду его, – ответила она, – я открываю для себя, как замечательно вы пишете.

Мы обнялись, и она ушла. Со мной осталась рука, которая снова могла двигаться.

Перемотаем назад.

Пусть я оставил больницу в конце сентября 2022 года, больница меня не оставляла. С той недели, когда Моника начала работать с моей рукой, в течение трех месяцев я амбулаторно посещал специалистов по самым разным регионам моей анатомии, которые осматривали меня, довольно часто весьма скрупулезно. Под конец этой долгой череды осмотров я знал устройство Лангона, больницы Университета Нью-Йорка назубок. А эта больница, в свою очередь, знала практически все обо мне и моих внутренностях.

(Мы переживали по поводу безопасности, и во всех походах к врачу меня сопровождал кто‑то из охранников, которых мы наняли. Нам очень помогло, что мы жили в лофте в Сохо, сохраняя инкогнито, и мои приезды в больницу и отъезды из нее не были замечены широкой общественностью.)

Первым был назначен визит к урологу. Доктору У. было необходимо убедиться, что от проблем с мочеиспусканием, появившихся у меня в Раске, я избавился. Я заверил его, что так и есть. Ему потребовалась кровь на анализ. Ему потребовалась моча на анализ. Я послушно предоставил и то и другое. Тогда он спросил, когда я в последний раз проверял свою предстательную железу. Довольно давно, признался я ему.