Ахмед Рушди – Нож. Размышления после покушения на убийство (страница 20)
– Не знаю, – ответил я. – Британия эпохи Брекзита тоже довольно омерзительна.
Однако, добавил я, еще до нападения мы с Элизой обсуждали перспективу проводить больше времени в Лондоне, поскольку, помимо прочего, там живут почти все близкие члены моей семьи. Но теперь неподходящее время для подобных обсуждений, о чем я ему и сказал. Мне просто нужно было снова встать на ноги.
– Давай временно отложим этот разговор.
Я разрываюсь между Лондоном и Нью-Йорком. На самом деле, я предпочитаю жить в Нью-Йорке, но тяга к семье и большей части моих самых старых друзей очень сильна. Я до сих пор не могу ответить на вопрос Милана. Давайте временно отложим этот разговор.
Дни складывались в недели, я поправлялся. Но болезни еще не остались позади. Добавилось еще одно: у меня появилась проблема с глазом, моим единственным уцелевшим глазом.
В романе Джорджа Оруэлла “1984” люди, попадающие в комнату 101 в подвале Министерства Любви, сталкиваются в этой страшной пыточной с тем, что – по словам злодея О’Брайена, агента Полиции Мыслей, – является “самой страшной в мире вещью”. У каждого человека своя самая страшная в мире вещь. Для Уинстона Смита, главного героя романа, самая страшная в мире вещь – это крысы.
Для меня – так было всегда и остается до сих пор – ослепление.
Многие читатели “Города Победы” интересовались, была ли сцена, в которой героиню ослепляют, написана или переписана после нападения 12 августа. Некоторые считают, что поверить в то, что не была, сложно. Однако она не была переписана. В этой сцене я писал о страхе, преследовавшем меня всю жизнь: “самая страшная в мире вещь”. И вот теперь моего правого глаза больше не было, а левый страдал от макулярной дегенерации, такого состояния сетчатки, которое может привести к полной потере зрения. И это был единственный глаз, что у меня остался.
Лечение, которое я получал вот уже несколько лет, состояло в инъекциях непосредственно в белок глаза, которые я делал примерно раз в месяц. Мне сделали одну такую инъекцию, пока я был в Раске, а после выздоровления я вернулся к своему постоянному глазному врачу, который сообщил мне, что я удивительно хорошо реагирую на лекарственную терапию и что состояние моего глаза стабильно.
Я могу лишь надеяться на то, что так и будет продолжаться. Если же нет, я окажусь запертым в комнате 101 до конца своей жизни.
В дополнение к сказанному: мое кровяное давление внушало опасения. Оно было низким, а когда я вставал, часто еще сильнее падало, у меня начинала кружиться голова, и мне приходилось садиться. Я сказал одной из медсестер, которая пришла проверить мои жизненные показатели, что удивлен, поскольку раньше у меня никогда не было проблем с давлением. Она ласково ответила:
– Вы же потеряли так много крови, понимаете.
Мне посоветовали носить корсет, которые плотно застегивался на липучки, чтобы избежать внезапного падения давления. Это помогло. Дважды мне сделали переливание крови. Это тоже помогло. Мне также назначили препарат, призванный поднять мое давление, и он начал работать. Показатели все еще были низкими, но они находились на нижней границе допустимой нормы. Что было не так уж и плохо.
За долгие недели в Раске я начал терять сметку. Я стал раздражаться по мелочам – к примеру, из‑за времени, через которое медсестра оказывалась в моей палате после того, как я позвонил в колокольчик, требуя ее внимания, – это могло стать настоящей проблемой, если бы мне было нужно отправиться в ванную, а я не мог самостоятельно встать с кровати из‑за того, что та начнет вопить. (К этому времени я увереннее стоял на ногах и был полностью в состоянии дойти до туалета, но оставался пленником своей кровати.) Все это время я был, как я полагаю, терпеливым пациентом, но сейчас пребывал в нетерпении. Я сказал Элизе:
– Пора обсудить дату моей выписки.
Нам назвали ориентировочную дату выписки – пятница 23 сентября, – то есть ровно спустя три недели после моего прибытия в Раск и ровно шесть недель после нападения. Но накануне этого дня мне сказали, что хотят отложить мою выписку по крайней мере на несколько дней.
Их главный – я буду называть его Доктор О. – зашел осмотреть меня во время обхода и сообщить об этом. Чтобы оценить мое состояние, собралась команда врачей, и это было их коллективное мнение. Но я всем сердцем настроился на ту дату, и отсрочка казалась невыносимой. У меня случился эмоциональный срыв. Мне нужно домой, сказал я. Это место становится для меня вредным. Со мной в достаточной степени все в порядке. Мой физиотерапевт, Файе, сказала, что я прошел тесты, которые позволяют ей заключить, что я готов к выписке. Мой эрготерапевт, Роуз, тоже говорит, что удовлетворена моими успехами. Травмы, похоже, залечились. Кровяное давление под контролем. Отпустите меня.
– Если вы уедете, – мягко сказал мне Доктор О., – это пойдет вразрез с медицинскими рекомендациями.
– Хорошо, – ответил я, и это прозвучало излишне эмоционально, – я согласен на это.
Этот разговор состоялся, если память мне не изменяет, в среду. А в четверг, встав с кровати (к этому моменту ее заставили замолчать), я почувствовал по‑настоящему сильное головокружение. Я быстро сел. Я ошибался, а доктора были правы. Мне необходимо остаться до тех пор, пока мое кровяное давление на самом деле не будет взято под контроль.
В это же время Элиза беседовала с Самин. У них обеих были опасения по поводу моего возвращения домой. Раз за нашим домом следят папарацци, за ним могут следить и другие люди, и у этих других людей при себе может быть кое‑что другое, помимо камер с длинным объективом. Именно Самин первой сообщила мне, что у Элизы появился другой план. Наши хорошие друзья предложили нам воспользоваться своим лофтом в Сохо. Они были в Лос-Анджелесе и не планировали возвращаться в Нью-Йорк раньше, чем на День благодарения, и очень хотели помочь. Они предупредят швейцара, что мы приедем, и назовут ему псевдоним, который мы с ними сочиним. Это будет исключительно приватный, а потому гораздо более удачный, безопасный способ снова вернуться в мир. Когда Самин сказала мне об этом, я отреагировал негативно. Я хотел просто поехать домой. И больше никаких остановок в пути. Я хочу спать в своей собственной постели, и чтобы меня окружали мои книги. Однако увидев, что Элиза и Милан едины в своем предпочтении в пользу варианта с Сохо, был вынужден сдаться.
– Ладно, – согласился я, – поехали туда.
Элиза встречалась с представителями компаний, предоставляющих профессиональную охрану. Она сообщила мне, какую из них выбрала, и мы начали с ней сотрудничать. Это будет недешево, однако, как минимум на ближайшее будущее, представляется необходимым. Когда наступит время, наша охранная компания пришлет людей, чтобы забрать меня из Раска, она же согласует все с полицией Нью-Йорка. Я чувствовал себя посылкой, которую готовят к отправке, но принял эти правила.
В понедельник 26 сентября медики Раска дали мне зеленый свет. Реабилитация была окончена. После более шести недель, проведенных в двух больницах, я был готов снова вернуться в мир.
Часть вторая
Ангел жизни
5. Возвращение домой
План состоял в том, чтобы уехать из Раска в три часа ночи, так тихо, как только возможно, и добраться до Мерсер-стрит по пустому ночному городу, избежав любопытных взглядов. Я собрался и был готов к часу ночи, Элиза прибыла час спустя, вместе с ней для моральной поддержки была наша дорогая подруга Суфала, уникальная исполнительница музыки на табле. Мы радостно обнялись. Элиза очень переживала, но пыталась не показывать этого, видя, как сильно я возбужден. (И тем не менее я заметил ее волнение.) Нам выдали список лекарств, несколько склянок с таблетками (болеутоляющее, если понадобится, липитор и что‑то, чтобы поднять давление), ингалятор от астмы и какую‑то глазную мазь с антибиотиками. Я надел корсет на липучках, чтобы передвигаться без ощущения дурмана в голове. После этого кто‑то из команды охраны встал у двери вместе с представителем полиции Нью-Йорка, и мой исход начался. За день до этого меня водили вниз и показывали боковую дверь, которой мы воспользуемся, чтобы я заранее знал маршрут и был уверен, что сумею преодолеть несколько ступенек, ведущих на улицу.
Я никогда не ездил по Манхэттену в таком радостном возбуждении. Помню, что у меня было похожее чувство, когда 29 июня 2016 года я возвращался домой на желтом такси сразу после того, как был признан американским гражданином. В тот день город внезапно показался мне другим, словно теперь он принадлежал мне или я – ему. Это было мощное чувство. Сегодняшнее было еще сильнее, и, проплывая в нью-йоркской ночи, я дал себе обещание:
Когда мы зашли в здание на улице Мерсер, швейцар приветственно кивнул нам – без тени узнавания. Мы поднялись, и, заходя в прекрасную квартиру наших друзей, я подумал: я свободен. Я жив, и я свободен. Была половина четвертого утра, и я отправился к большой, удобной, точно не вопящей кровати. Я улегся в нее, Элиза легла рядом, а потом внезапно начала неудержимо рыдать, словно выплескивая из себя пережитой стресс.