Ахмед Рушди – Нож. Размышления после покушения на убийство (страница 23)

– Я только хотела удостовериться, что вам так удобно, – согласилась доктор Белински. – Вам нужно будет продолжать каждый день наносить на глаз мазь эритромицин.

– Мне удобно, – ответил я. – И да, я буду наносить мазь.

– Хорошо, – сказала она, – только помните, что это решение не навсегда. Если через год, через два года, через пять лет глаз воспалится, возвращайтесь, и тогда мы с вами – если понадобится – выберем другую возможность.

У меня словно камень с души свалился. Мне снились кошмары о том, как мой глаз удаляют из моей головы, это было похоже на сюрреалистический фильм “Un chien andalou”, “Андалузский пес”, Луиса Бунюэля и Сальвадора Дали, в котором облако, пересекающее полную луну, превращается в бритву, рассекающую насквозь человеческий глаз. Ничего не предпринимать звучало для меня прекрасно. Элиза увидела, как мои брови от напряжения поползли вверх, и сжала мою руку.

– Хорошо, милый, – сказала она, – мы так и сделаем.

Спустя два дня я должен был прийти вновь, чтобы мне в левый глаз сделали укол против макулярной дегенерации.

– Позаботьтесь об этом глазе, доктор, – сказал я, – это все, что у меня осталось.

Такова – по крайней мере на настоящий момент – история моего глаза (глаз).

Появилось чувство, что наш мир стал чуть менее изолированным. Милан освободился из ковидного заключения, и мы снова стали выходить в свет. Элиза поняла, что может оставить нас вдвоем смотреть “Элвиса” База Лурмана и отправиться на день рождения подруги. Губернатор штата Нью-Йорк Хэти Хочул позвонила мне выказать сочувствие и солидарность, что было очень мило с ее стороны. Нас навестило несколько моих самых старых и верных друзей, некоторые из них прибыли из самого Лондона. И все они были потрясены тем, как хорошо я себя чувствую. Я никому не рассказал о кочках и колдобинах на дороге к здоровью (или на моей предстательной железе).

Мы смотрели в интернете прямую трансляцию мероприятия, организованного в мою поддержку в Британской библиотеке в Лондоне. К этому моменту подобные мероприятия уже прошли в Торонто и в Дании, не считая самого первого, того, что прошло в Публичной библиотеке Нью-Йорка. В разговоре с Миланом я пошутил, что все эти сборища напоминают поминки:

– Когда я умру на самом деле, ничего такого происходить не будет, поскольку все это уже было.

Милану эта шутка не показалась смешной, и я не стал говорить ему, что происходящее напомнило мне забавную историю из жизни Бертрана Рассела, которую он описывает в автобиографии. Во время поездки в Китай он попал в больницу, но новость добралась в несколько преувеличенном виде, в прессе, появились уведомления о его смерти, и все газеты напечатали некрологи, которые он читал на больничной кровати в китайской больнице, когда ему доставили газеты.

Конечно же, я был тронут этими потоками любви и поддержки. Меня также радовали результаты некоторых медицинских обследований, которые я проходил. Общий осмотр хирурга, к примеру, показал, что все колотые раны у меня на груди и в области живота зажили. Было приятно это слышать. Однако впереди меня ждали новые кочки на дороге к здоровью.

Мы подходим к истории о моих губах.

Один из нанесенных мне в шею ударов перерезал нерв и привел к частичному параличу нижней губы справа. Это, как мне сказали, было невозможно исправить. Из-за этого казалось, что я непроизвольно кусаю губу, когда ем. Мой рот перестал нормально открываться – я мог открыть его где‑то наполовину по сравнению с тем, как это было до нападения. Это привело к тому, что мне стало труднее принимать пищу. К счастью, проблем с глотанием не было, но еду приходилось резать на более мелкие кусочки. Сэндвич в мой рот не помещался. Уголки рта постоянно напрягались, что приводило к странным побочным эффектам. Если я брал в рот что‑то холодное, то ощущал волну холода, которая проходила из левого угла рта к челюсти, возникало ощущение, что оттуда что‑то вытекает. Но ничего не текло. Просто это был мой новый рот, с которым я должен был научиться жить дальше. Вылечить это было нельзя.

Меня направили на консультацию к женщине, которая работает с онкобольными и, как мне сказали, знает множество упражнений для рта. Я сходил к ней. Упражнения имелись. Я научился их делать. И делаю до сих пор. На самом деле они не помогают. Она порекомендовала мне обратиться к известному хирургу-стоматологу, который, возможно, сможет изготовить какое‑то приспособление, которое я буду закреплять во рту и тем самым немного приподнимать верхнюю губу, чтобы перестать ее прикусывать. В конце октября я отправился на прием к известному хирургу-стоматологу. Он изготовил для меня нечто, что, по моему мнению, должно называться протезом, штуковину, которая крепится на мои зубы с правой стороны – она на самом деле приподнимает верхнюю губу, и когда я ее надеваю, мой рот выглядит скорее нормально, и мне проще есть.

На все это ушло много недель. Когда протез изготовили и подогнали – это произошло в конце ноября, – мне понадобилось какое‑то время, чтобы к нему привыкнуть, но затем я начал чувствовать себя естественно, я даже не замечал, что ношу его. Это было замечательно. Неприятным сюрпризом стал выставленный счет. Как оказалось, моя страховка не покрывает ни услуги известного хирурга-стоматолога, ни сам его аппарат. Никто не сообщил мне об этом, что, как потом признал помощник хирурга, было их ошибкой. Если бы я знал об этом заранее, то, возможно, предпочел бы обойтись без протеза.

Счет, в который не были включены услуги известного хирурга-стоматолога, составлял восемнадцать тысяч долларов.

Через восемь недель после приезда в Нью-Йорк, 25 октября, Милан отплыл домой. Я был счастлив, что он пробыл со мной так долго. То, что я чувствовал его любовь, помогло мне вновь обрести равновесие. Когда он уехал, мне стало не по себе в нашем прекрасном временном пристанище. Я хотел быть в своей собственной спальне, среди своей собственной привычной обстановки. Журналистское безумие вокруг моей персоны улеглось, папарацци начали скучать и все чаще не показывались в нашем квартале. Пришло время возвращаться.

Милан высадился на берег в Саутгемптоне 1 ноября и поездом вернулся в Лондон. Через три дня после этого пришел мой черед путешествовать – пусть расстояние было более скромным, но эмоциональное значение у этого путешествия было громадным. Я ехал домой.

В признанной классикой детской книге Кеннета Грэма “Ветер в ивах” Крот, оставивший свою кротовью нору ради того, чтобы “кататься себе, слоняться на лодочке” по реке со своим другом Водяным Крысом, переживая за своенравного и неудержимого мистера Жабба из Жаббз-Холла, тяжело бредет ночью в компании Крысси через то, что считает “странной страной”, и вдруг внезапно оказывается во власти запаха:

Именно такой призыв донесся из темноты, и Крот задрожал всем телом, почуяв в нем что‑то очень знакомое…

Дом! – вот что означал этот ласковый зов, эти мягкие прикосновения, растворенные в воздухе, эти невидимые ручки, протянутые к нему, увлекающие за собой. Где‑то совсем близко, совсем рядом его дом!

И вот, следуя за запахом, он находит свой старый дом, где после приятного ужина устраивается на ночь в своей собственной кровати и размышляет:

Крот видел, как незатейлив и прост – даже тесен! – был его дом… И все же… Как отрадно знать, что можно всегда вернуться сюда, что есть такое место на Земле, где все принадлежит только ему! Где он может рассчитывать на взаимность и теплоту, что бы там ни случилось.[13]

Дом. Dulce Domum, Дом Родной, как называет его Кеннет Грэм, Милый Дом. Прошло двенадцать недель со дня нападения, сделавшего для меня невозможным возвращение сюда. И вот теперь, когда за мной закрылась входная дверь, я превратился в робкого Крота, я узнавал запахи этого места, мое сердце замерло, когда я взглянул на фотографию, где мы с сестрами читаем “Питера Пэна”, что висит у меня над камином, я ощущал, как меня приветствуют мои книжные полки, как все знакомо на моем рабочем месте, а после – материнскую нежность моей собственной постели, что приняла меня в объятья, обхватила и окутала глубоким и безмятежным сном. Я немедленно почувствовал себя стопроцентно здоровым, мне стало в два раза лучше. Я был дома.

Мы начали предпринимать малюсенькие шажки в направлении обычной жизни. Провели несколько вечеров в гостях у друзей. Одним из первых стал вечер, проведенный у Альбы и Франческо Клементе, на котором Фрэн Лебовиц, не привыкшая ходить вокруг да около, устроила мне допрос.

– Вы же праворукий, все верно? – спросила она. – Так почему же тогда, чтобы защититься, вы использовали левую руку?

Я задумался над ее вопросом.

– Возможно, это как в боксе, – предположил я, – если ты праворукий боксер, то защищаешься левой рукой, а удары наносишь правой, ведь так?

Фрэн мой ответ не впечатлил.

– Салман, тут есть две вещи, – отреагировала она, – во‑первых, вы не боксер. А во‑вторых, вы не наносили ему ударов.

Это правда, Фрэн, согласился я. И с первым, и со вторым утверждением. Я не был тем, кто наносит удары. Я был тем, кому наносят удары.

Позднее Франческо рассказал мне, что Фрэн очень переживала за меня после нападения. “Я думаю о нем каждый день”, – признавалась она тогда. Это известие заставило меня улыбнуться.