Агния Чеботарь – Хроники Кровавой Зари. Книга 2. Вампирский Закат (страница 4)
Сесилион замер у двери, не решаясь войти. Но его тень легла на порог, и пение смолкло.
«Войди, сын мой. Я чувствовала, что ты придёшь,» — голос Изольды был таким же тихим, как и её пение, но в нём не было слабости. Была усталость. Глубокая, вековая усталость.
Он вошёл. Гостиная была небольшой, уютной. Стены были затянуты тёмно-синим бархатом, на полу лежали толстые ковры. В камине потрескивали поленья. Изольда сидела в кресле у огня, закутанная в шаль из тончайшего чёрного кружева. Её волосы, обычно собранные в сложную причёску, были распущены и ниспадали серебристыми волнами на плечи. В её руках была чашка с дымящимся настоем.
«Мать,» — сказал он, останавливаясь посреди комнаты, чувствуя себя неловко, как мальчишка.
«Подойди к огню. Ты дрожишь,» — сказала она, и это была правда — его пробирала дрожь, хотя в комнате было тепло.
Он подошёл, сел на низкий стул напротив неё. Пламя камина отбрасывало на его лицо танцующие тени.
«Ты слышал решение отца,» — не спрашивая, а констатируя, сказала Изольда.
«Да.»
«И ты ненавидишь его за это.»
Сесилион молчал. Признаться в этом было бы почти изменой.
«Ты можешь ненавидеть, — продолжила она, глядя на пламя. — Это твоё право. Но пойми… он делает то, что должен. Ты видишь только свою боль. А он видит картину целиком. Картину рушащегося мира. И ему приходится жертвовать не только твоим счастьем. Он жертвует и своим. Своим спокойствием. Возможно, даже своей душой.»
«Разве это оправдывает то, что он делает? — вырвалось у Сесилиона. — Разве корона даёт ему право разрушать жизни?»
Изольда вздохнула. «Корона не даёт прав, сын мой. Она возлагает обязанности. Ты думаешь, я не знаю о тебе и Кармилле?»
Он вздрогнул, как от удара. Его тайна, которую он так тщательно скрывал, оказалась не такой уж тайной.
«Я знаю, — её голос стал ещё тише, почти шёпотом. — Я видела, как ты смотришь на неё. Как она смотрит на тебя. Я видела это ещё тогда, когда вы были детьми и играли в саду. Такая любовь… она редкость в нашем мире. Она хрупка, как первый иней. И так же обречена таять под холодным светом долга.»
Слёзы, которых он не позволил себе пролить на Совете, теперь подступили к горлу. «Почему? Почему мы должны отказываться от всего, что делает жизнь жизнью? Ради чего? Ради власти, которая в конце концов обратится в прах?»
«Не ради власти, Сесилион. Ради жизни вообще. Ты думаешь, если бы у отца был выбор, он бы стал настаивать на этом браке? Если бы демоны не угрожали нам сжиганием, а эльфы не слабели с каждым днём? Он бы, возможно, с радостью увидел тебя с Кармиллой. Но выбора у нас нет. У нас есть только цепь необходимостей. И мы должны пройти по ней, даже если она режет нам ноги в кровь.»
Она отпила из чашки и поставила её на столик. «Я призвала тебя не для того, чтобы читать мораль. Я хочу предупредить тебя. О Кармилле.»
Сесилион насторожился. «Что с ней?»
«С ней… с ней всё в порядке. Пока. Но её сердце разбито. А разбитое сердце — опасная вещь. Оно может толкнуть на безрассудные поступки. Она любит тебя. Сильнее, чем ты думаешь. И эта любовь, не находя выхода, может превратиться в яд. В отчаяние. Или… в месть.»
«Месть? Кому?»
«Тем, кто разлучил вас. Отцу. Мне. Эльфам. Даже… тебе самому. Я видела такой взгляд в её глазах сегодня, после бала. Взгляд не просто печали. Взгляд ледяной, решительной ярости. Она из рода Карнштейнов, Сесилион. Их кровь горяча и горда. Они не привыкли терять то, что считают своим.»
Сесилиону стало холодно, несмотря на жар камина. «Что ты предлагаешь?»
«Я предлагаю тебе быть осторожнее. С ней. И с собой. Когда ты уедешь на фронт… она останется здесь. Одна. Со своей болью и с теми, кто будет её подпитывать.»
«Кто?»
«Есть те, кто недоволен решением отца. Кто видит в союзе с эльфами слабость, а не необходимость. Кто считает, что мы должны сражаться с демонами в одиночку, полагаясь на нашу ярость и древнюю магию. Такие люди могут увидеть в горе Кармиллы… инструмент. Искру, которую можно раздуть в пламя интриги против короны.»
Это был новый, ещё более страшный поворот. Его личная трагедия могла стать топливом для политического заговора.
«Ты должен поговорить с ней, — прошептала Изольда, наклоняясь вперёд. Её глаза в свете огня казались огромными и полными древней, печальной мудрости. — Не как принц. Как человек, который её любит. Объясни ей. Попроси её… быть сильной. И осторожной. Скажи ей, что твоё сердце останется с ней, даже если ты будешь вынужден отдать свою руку другой. Что это — не конец. Это… отсрочка. Возможно, вечная отсрочка. Но не конец.»
«А если это именно конец?» — его голос звучал как стон.
«Тогда… тогда ты должен дать ей понять, что даже конец лучше, чем превратить любовь в оружие, которое убьёт не только вас двоих, но и многих других. Мы вампиры, сын мой. Мы живём долго. И мы учимся нести свою боль молча, в глубине души, как драгоценный, отравленный клинок. Потому что вытащить его — значит отравить всё вокруг.»
Она замолчала, и в комнате было слышно лишь потрескивание огня. Шепоты Изольды, тихие и полные боли, были страшнее любого гнева Владемара. Они показывали истинную цену короны, истинную цену долга. Это была цена внутреннего опустошения, вечной внутренней зимы.
«Теперь иди, — сказала она наконец, откидываясь на спинку кресла. Её силы, казалось, иссякли. — У тебя мало времени. А у меня… у меня больше нет слов, чтобы утешить тебя. Только предупреждения. И надежда, что ты будешь мудрее, чем мы с твоим отцом. Что ты найдёшь способ нести свой долг, не растеряв всего, что делает тебя человеком. Даже если это кажется невозможным.»
Сесилион встал, поклонился и вышел. Коридор за дверью снова показался ему ледяным и враждебным. Предупреждения матери висели на нём, как тяжёлые цепи. Он должен был увидеться с Кармиллой. Но что он мог сказать ей? Какой надеждой мог поделиться, когда надежды не было?
Шепоты Изольды остались с ним — тихие, пронзительные, как эхо далёкого колокола, звонящего по всему, что он любил, и по тому, чем ему предстояло стать.
Глава 5. Холод Эсмеральды
Следующий цикл, отведённый на подготовку к отъезду на фронт, Сесилион провёл в лихорадочной активности. Проверка снаряжения, прощания с офицерами гвардии, которые оставались в столице, последние наставления от дяди Орлока, изобилующие суровой, лаконичной мудростью о том, как не подставить голову под обсидиановый топор берсерка. Всё это оставляло мало времени на личные дела. И ещё меньше — на душевные силы для самого трудного разговора.
Он так и не нашёл подходящего момента поговорить с Кармиллой. Каждый раз, когда он представлял себе эту встречу, слова застревали у него в горле, превращаясь в комок ледяного отчаяния. Что он мог ей предложить? Пустые обещания? Сказки о будущем, которое они оба знали невозможным?
И потому, когда его сестра Эсмеральда пригласила его на «прощальную чашку чая» в свои покои, он почти обрадовался отсрочке. Почти.
Покои Эсмеральды были шедевром контролируемого вкуса и холодной элегантности. Ничего лишнего. Стены, выкрашенные в цвет мокрого пепла, украшали несколько картин в строгих рамах — мрачные пейзажи увядающих лесов и бледных лун над руинами. Мебель — лёгкая, из тёмного дерева, с прямыми, жёсткими линиями. В воздухе витал лёгкий, горьковатый аромат полыни и сушёных ягод можжевельника. Здесь не было уюта. Здесь была атмосфера безупречного, отстранённого наблюдения.
Сама Эсмеральда встретила его, стоя у камина, в котором, несмотря на прохладу вечера, не горел огонь. Она была облачена в простое платье цвета тёмного серебра, её пепельные волосы были убраны в гладкий, тугой пучок. Она улыбнулась — тонко, как лезвие бритвы.
«Брат. Как любезно с твоей стороны посетить меня в этот столь… занятой для тебя час.»
«Ты просила, Эсмеральда,» — ответил он, останавливаясь посреди комнаты. Он не садился. Чай, стоявший на низком столике, казался ему возможной отравой — не физической, а словесной.
«Просила. И ты пришёл. Значит, ещё не совсем потерял способность слушать родную кровь,» — она сделала изящный жест к креслу. «Присядь. Ты отправляешься на войну. Нужно сохранять силы.»
Сесилион опустился в кресло, чувствуя, как жёсткая спинка впивается в спину. Эсмеральда села напротив, её движения были плавными, как у змеи перед броском.
«Мать говорила с тобой,» — заявила она, не как вопрос.
«Да.»
«И, полагаю, нашептала тебе множество печальных истин о долге и жертвах. Она всегда была сентиментальна. В этом её слабость.»
«Ты считаешь сочувствие слабостью?» — спросил Сесилион, чувствуя, как знакомое раздражение по отношению к сестре поднимается в нём.
«Я считаю неконтролируемые эмоции слабостью, — поправила она, беря свою чашку. Она не пила, просто держала её, согревая длинные, тонкие пальцы. «Мать позволяет своей печали управлять ею. Отец позволяет гневу. Ты… ты позволяешь тоске. И все вы из-за этого становитесь уязвимы.»
«А ты? Чему ты позволяешь управлять собой, сестра?» — бросил он вызов.
Её улыбка стала чуть шире. «Разуму. И холодному расчёту. Именно поэтому я, возможно, единственная в этой семье, кто видит ситуацию целиком, а не через призму своих страданий.»
Она поставила чашку. «Ты отправляешься на войну, брат. Ты будешь сражаться с демонами. Это хорошо. Это укрепит твой авторитет в глазах армии и черни. Но твоя истинная битва будет не на поле боя. Она будет здесь, при дворе. И она уже началась.»