б) разнородности текста – даже если допустить, что исходная редактура Синь юй действительно принадлежит лично Лу Цзя (или как минимум одному автору), самый беглый анализ показывает многочисленные интерполяции с текстами, обычно датируемыми как более поздним (Хуайнань-цзы, Янь те лунь, Лунь хэн и др.), так и более ранним периодами (Цзо чжуань, Лунь юй, Сюнь-цзы и др.). В каких-то случаях эти пересечения подаются как эксплицитные цитаты, в других – заимствуются без указания на первоисточник или копируются с элементами перифразирования. Очевидно, что в такой ситуации разные места текста могут иметь разные лексические или грамматические особенности, отражающие ареальные и хронологические характеристики использованных первоисточников и далеко не всегда поддающиеся вычленению.
Можно, тем не менее, сформулировать несколько общих выводов, которые помогают как минимум определить примерное место памятника среди других дошедших до наших дней текстов, традиционно относящихся к классическому ДК (далее – КДК) корпусу (под этим термином мы будем понимать всю совокупность текстов, датируемых периодом от эпохи Чуньцю и вплоть до II–III вв. н.э., т.е. конца династии Хань).
В диахронически-ареальном плане язык Синь юй, несомненно, обнаруживает общие черты с тем, что можно условно назвать чуско-ханьским диалектным слоем, т.е. тем вариантом ДК языка, который впервые фиксируется в памятниках, датируемых IV–III вв. до н.э. и традиционно связываемых с южными областями Китая (царство Чу и т.п.), – таких как Чжуан-цзы, Дао дэ цзин, Чу цы («Чуские строфы»); начиная примерно с середины III в. н.э. этот вариант становится абсолютно доминирующим в литературном пространстве, и, за небольшими исключениями, на нем написаны почти все известные нам памятники эпох Западная и Восточная Хань. Сходства эти, впрочем, просматриваются скорее на лексическом уровне – использование тех или иных слов или устойчивых сочетаний, которые, например, категорически отсутствуют в КДК памятниках северного слоя, таких как Лунь юй или Мэн-цзы; сделать какие-либо серьезные выводы на основании исследования грамматических средств текста (в первую очередь служебных слов) трудно из-за его относительно небольшого объема и стилистической специфики.
Ниже, в рамках конкретных комментариев, относящихся к «лингвофилологическому» слою, будет показано, насколько ближе текст Синь юй стоит к ханьскому ДК, чем к языку раннеклассических текстов. Вместе с тем обращает на себя внимание редкость или полное отсутствие в Синь юй ряда специфических служебных слов, характерных для ханьского языка (таких авторов, как Сыма Цянь и др.), например показателя последовательности действий 即 jí, кванторного слова 悉 xī (встречается один раз во всем тексте), вопросительного слова 奈 nài и некоторых других. Какие-то из этих лакун могут быть случайными, но в целом они позволяют провести определенную разделительную черту между языком Синь юй и официальной раннеханьской литературой – что, в свою очередь, согласуется с историческими сведениями о (бывшем) царстве Чу как о вероятной родине Лу Цзя и может косвенно свидетельствовать в пользу аутентичности текста (или хотя бы его основной части).
Частично охарактеризовать фонетику языка Лу Цзя помогают обнаруживаемые в недрах текста рифмованные фрагменты; сопоставление их с рифмами различных подпериодов ДК языка показывает, что в целом рифмы Лу Цзя можно разбить на стандартные классы, характеризующие ДК поэзию I тыс. до н.э. Однако скудность материала опять-таки не позволяет сделать сколь-либо уверенных выводов о том, к какому конкретному времени или месту следует привязать язык текста. Из примерно 60–65 случаев зафиксированной в тексте рифмовки (точное число рифмованных пассажей определить затруднительно из-за смешанного характера текста) примерно две трети относятся к области «тривиальной» рифмовки (например, не менее 15 случаев рифмы на частотную ДК финаль *-aŋ), и лишь небольшая горстка случаев указывает на любопытные диалектные характеристики.
Так, например, похоже, что в диалекте Лу Цзя имел место фонетический сдвиг -e– → -ja– перед переднеязычными согласными, в результате которого старые слоги на -et, -en и на -at, -an получили возможность свободно рифмоваться (например, рифмуются слоги 缺 *khwet и 蹶 *kwat). Этот фонетический сдвиг характеризует практически всю поэзию эпохи Хань, но не рифмы Сюнь-цзы и «Чуских строф», из чего можно было бы сделать вывод, что текст Синь юй все же следует датировать несколько более поздним временем, чем самое начало II в. до н.э., – но на самом деле смешение между соответствующими классами рифм окказионально наблюдается даже в стихах Ши цзин, т.е. даже в доклассическую эпоху уже существовали диалекты, в которых имела место дифтонгизация -e– → -ja-, и на основании одного наблюдения такого рода явно преждевременно делать какие-либо хронологические выводы.
Более существенным аргументом в пользу несколько более позднего происхождения текста можно было бы считать наличие многочисленных эксклюзивных лексических изоглосс с текстами, традиционно датируемыми I в. до н.э. – I–II вв. н.э. (Шо юань и Синь сюй Лю Сяна, Янь те лунь Хуань Куаня, Лунь хэн Ван Чуна и др.; наиболее интересные из них мы старались эксплицитно отмечать в лингвофилологическом комментарии). Однако и тут нельзя сказать, чтобы такие изоглоссы категорически опровергали возможность создания базового текста Синь юй на рубеже III–II вв. до н.э.; дело в том, что реально аутентичных текстов конкретно от этого времени («смутный» период на рубеже династий Цинь и Хань) до нас дошло чрезвычайно мало, так что серьезная база для сравнения здесь фактически отсутствует – язык Лу Цзя может просто-напросто представлять собой тот же самый диалект, который лег в основу литературного ханьского языка, не говоря уже о том, что сама по себе значимость текста Синь юй легко могла привести к заимствованию многих из его пассажей в тексты последующих периодов, от Хуайнань-цзы до трудов Лю Сяна, Ван Чуна и даже Бань Гу (Хань шу).
В целом следует признать, что никаких существенных лингвистических аргументов, которые могли бы опровергнуть традиционный взгляд на происхождение текста Синь юй, диахронический анализ языка Лу Цзя не предоставляет. С точки зрения фонетики, грамматики и лексики (но не стилистики, о чем см. ниже) текст выглядит достаточно однородно (за исключением, разумеется, эксплицитных цитат из более ранних памятников, от Ши цзин и И цзин до Лунь юй), и даже расхождения, зафиксированные в разных версиях издания текста, как правило, могли возникнуть уже на очень раннем этапе его бытования. Гораздо более интересным оказывается вопрос использования автором текста соответствующих языковых средств.
Основной массив текста Синь юй написан ритмической прозой, что однозначно обособляет его от ранних конфуцианских памятников и, наоборот, сближает с (условно) «чуской» традицией, проявившейся изначально в таких высокохудожественных памятниках, как Дао дэ цзин, и впоследствии надолго закрепившейся в литературной традиции философских и беллетристических памятников эпохи Хань. Если принимать на веру датировку текста (или хотя бы его основной части, без позднейших интерполяций), главным структурным образцом для него должен был, по всей видимости, служить трактат Сюнь-цзы – первый крупный памятник отчетливо конфуцианской направленности, для которого выверенная ритмичность текста носит едва ли не столь же важную функцию, как и его философское содержание. При этом, однако, как один из первых представителей «синкретической» философской традиции на заре эпохи Хань, Лу Цзя регулярно прибегает и к тем же образным средствам, которые встречаются у даосских авторов (Лао-цзы, Чжуан-цзы).
Конкретные фонетические и грамматические параметры, обуславливающие структуру, эстетический облик и «благозвучность» текста Лу Цзя, в целом не отличаются от аналогичных параметров, свойственных и другим памятникам соответствующей эпохи, начиная от вышеупомянутого Сюнь-цзы и продолжая такими классическими текстами, как Хуайнань-цзы, Янь те лунь и др. К их числу относятся:
1) ритмическая организованность – текст поделен на отрезки разной длины, в рамках которых более или менее строго чередуются фразы размером в три, четыре, пять, реже шесть, семь и более слогов (ср. чжан 1.2: 張日月, 列星辰, 序四時, 調陰陽 zhāng rì yuè, liè xīng chén, xù sì shí, tiáo yīn yāng «[Небо] разводит солнце и луну, располагает звезды и созвездия, устанавливает очередность четырех сезонов, балансирует инь и ян» – четыре фразы по три слога; 布氣治性, 次置五行, 春生夏長, 秋收 冬藏 bù qì zhì xìng, cì zhì wǔ xíng, chūn shēng xià cháng, qiū shōu dōng cáng «распределяет пневму и регулирует природу, упорядочивает пять элементов; весной рождает, летом растит, осенью собирает, зимой хранит» – четыре фразы по четыре слога и т.д.);
2) синтаксические параллелизмы – в рамках ритмически чередующихся фраз, как правило, выдерживается симметричность их синтаксической структуры, когда слова, выполняющие те или иные синтаксические роли, располагаются строго на одних и тех же местах. Как и в других текстах такого рода, синтаксический параллелизм представляет собой желательное, но не строго обязательное условие для благозвучности. Так, в приведенном выше примере фразы, состоящие из трех слогов, идеально параллельны друг другу (каждая состоит из одного глагола, присоединяющего два однородных объекта), в то время как внутри фраз, состоящих из четырех слогов, параллелизм нарушается (布氣治性 bù qì zhì xìng «распределяет пневму и регулирует природу» – две идущие подряд синтаксические группы структуры «предикат + объект»; 次置五行 cì zhì wǔ xíng «упорядочивает пять элементов» – одна сложная синтаксическая группа, состоящая из двусложного предиката и двусложного объекта);
