Агатис Интегра – Навмор (страница 31)
— Профессор был. Андрей Михалыч. Память — феноменальная. Всё помнил. Каждый день жизни. Каждое лицо. Каждую боль.
Степаныч говорил теперь почти шепотом.
— Жена от рака умерла. Он каждую секунду её мучений помнил. В деталях. Запах больницы. Как она худела. Как просила не смотреть, когда волосы выпадали. Последний вздох. Всё.
— Херово.
— Сам помер от горя. Думал — в смерти забвение найдет. Ха. Ха. Ха.
Три коротких смешка, как удары молотка.
— Навь его «наградила». Теперь он помнит не только своё. А ВСЕХ, кого встречает. Автоматически копирует память умерших. Миллиарды жизней в голове. Каждая смерть. Каждое предательство. Каждая потеря.
Лазарь сглотнул. Это было слишком близко. Он сам видел смерти — будущие смерти тех, кого спасали. Но хотя бы не все сразу.
— И что с ним?
— Сидит в Башне Памяти. Пытался вырвать себе мозг — бесполезно. Мертвые регенерируют. Кричал, чтоб стерли — но кто ж в Нави милосердие проявит? Теперь он — библиотека всех страданий мира. И читает себя вечно. Без возможности закрыть книгу.
Они помолчали. Костер догорал, приходилось подкидывать сухие ветки. Откуда в Нави сухие ветки — лучше не думать.
***
— А вот это... — Степаныч оживился. — Это про половину Нави. И про половину живых. Соколов! Вот это был фрукт.
Он булькнул из фляги с особенным удовольствием.
— Всю жизнь копил. Не деньги — моменты. «Вот выйду на пенсию — поеду в Париж». «Вот дети вырастут — займусь музыкой». «Вот доработаю — начну жить».
— Знакомо, — кивнул Лазарь.
— Еще бы! Списки вел. Что посмотреть, куда съездить, что попробовать. Откладывал отпуска — деньги нужнее. Откладывал радости — потом успею. Откладывал жизнь — сначала обязанности.
— И?
— Помер за две недели до пенсии. На работе. Прямо над отчетом упал. Ха!
Степаныч не смеялся. В его «ха» было слишком много горечи.
— В Нави его встретил Хранитель Несбывшегося. Показал комнату. Там — всё, что он откладывал. Билеты в Париж. Гитара. Книги. Письма друзьям. Фотоаппарат. Кисти. Всё, чем хотел заняться «потом».
— Ну, хоть в Нави смог...
— Хрен там! «Пользуйся!» — сказал Хранитель. Соколов обрадовался. Схватил гитару — струны молчат. Взял кисти — краски серые. Открыл книгу — буквы расплываются. Билет в Париж... Ну ты понял.
— Почему?
— Потому что в Нави можно взять только то, что уже прожил. А то, что отложил — остается муляжом. Формой без содержания. Сидит теперь среди своих «потом». Миллионер несбывшегося. Самый богатый нищий во всей Нави.
— Мы с дедом хотели на рыбалку... — вдруг сказал Лазарь. — Десять лет хотели.
— Всё некогда было?
— Ага.
— Вот! А теперь — всё время мира есть. Только деда нет.
Лазарь кивнул. В горле встал ком. Сколько всего они откладывали «на потом»? Сколько разговоров, объятий, простых моментов?
***
— Степаныч... — Лазарь помолчал, собираясь с духом. — А ты сам? Как сюда попал?
Долгое молчание. Только угли трещат. Степаныч смотрел в огонь, как будто видел там что-то кроме углей.
— Правда хочешь знать? Не понравится.
— Мы уже столько дерьма видели.
— Это другое дерьмо. Личное.
Ветер принес еще один обрывок — старческий, дрожащий.
Степаныч дернулся, будто услышал, но промолчал.
Еще один голос, женский, молодой.
Лазарь покосился на проводника. Тот сидел, ссутулившись, словно под грузом всех этих голосов.
— Бородино, — наконец выдавил он. — Великая битва! Я там был... Ага, был. Целых пятнадцать минут.
Фляга дрогнула в руке.
— Мне тридцать восемь было. Из тверской деревни. Первый раз из дома так далеко. Думал — герой буду, французов бить. Офицер сказал — за Веру, Царя и Отечество! Ура кричали. Я громче всех.
Он криво усмехнулся.
— А потом началось. Знаешь, как звучит картечь? Не в кино — в жизни? Как мясник рубит. Только мясо — твои друзья. Ваня из соседней деревни — пополам. Петька, с которым водку пили — башки нет. Офицер кричит «Вперед!», а у него кишки наружу.
Степаныч сделал большой глоток.
— Я побежал. Просто развернулся и побежал. Ноги сами понесли. От грохота, от крови, от смерти. Офицер кричал вернуться. Я слышал. Но страх... страх был сильнее чести.
— Многие бегут в первом бою... — начал Лазарь.
— Многие. Но не с Бородинского поля. Не в тот день. Не когда решалась судьба Российской империи.
Тишина. Даже ветер затих.
— Французы поймали в лесу. Без формы — решили, шпион. Пытали. Я всё рассказал. Где наши, сколько, как вооружены. Всё. Потом расстреляли. Как собаку. Даже имени не спросили. Умер трусом и лжецом. И Навь это помнит.
— Но ты же...
— Что — я же? Герой? Вон их сколько было, героев. Легли под картечью. А я струсил. И Навь справедлива по-своему. Она не прощает, но она помнит. Иногда — лучше, чем ты сам.
Степаныч встал, прошелся туда-сюда.
— Тридцать лет искал выход. Нашел. Десять штук нашел! Но клеймо труса... оно не пускает. Как паспорт без печати. Тогда решил — буду других выводить. Может, так долг отработаю. За тех, кто в тот день не убежал.
— И сколько вывел?
— Не считал. Сотни. Тысячи, может. Каждый со своей историей, со своим грехом. Но вывел. Это... это единственное, чем горжусь за двести лет.
Степаныч задумался. Потом поднял флягу.
— За тех, кто не вернулся.
Они повернулись к костру. Молча сидели, глядя в угли.
***
— Знаешь, почему я вас повел на самом деле? — вдруг сказал Степаныч.
— За истории же. Обмен.