Агатис Интегра – Навмор (страница 30)

— Прикольно придумано. Жестоко, но прикольно.

— Смешно, да? — Степаныч вдруг посерьезнел. — А пацану двадцать было. Всю жизнь просрал.

Костер вспыхнул ярче, словно откликаясь на настроение рассказчика.

***

— Но знаешь, что хуже игруна? — Степаныч задумчиво покрутил флягу. — Те, кто славы хотел. Была одна... красивая, блин. Даже мертвая — глаз не отвести. Бло... хер?

— Блогер, — поправил Лазарь.

— Ага, дневники пишет для всех. В этой вашей инсультаме.

— Инстаграме.

— Один хрен. Миллион этих... смотрельщиков у нее было. Подгля... подпис...

— Подписчиков.

— Во! Следили за каждой ее себяшкой.

— Селфи, — машинально поправил Лазарь.

— Ох...

Степаныч сделал глоток из фляги.

— Так вот. Хотела быть вечно популярной. Ритуал какой-то из вашего мира откопала. «Продай душу за вечную красоту и славу». Дура.

— И продала?

— Попала сюда по глупости. А тут её Мара встретила. Твоя знакомая, кстати.

Лазарь машинально полез в карман за телефоном. Пальцы нащупали только пустоту и обрывок нитки.

— Блин. Забыл, что выкинул...

— Что выкинул?

— Телефон. В зеркальный лабиринт.

— И правильно сделал. Меньше зеркал — меньше ловушек. Так вот, Мара ей предложила: «Хочешь быть вечно популярной? Все будут смотреть только на тебя?»

— Врёт.

— Понятно. Но девчонка согласилась. Теперь она — живая статуя на Площади Забытых. Стоит в идеальной позе, в идеальном платье. И каждый проходящий обязан на неё посмотреть. Не может не смотреть. Проклятие такое.

Степаныч сплюнул в темноту.

— Миллиард взглядов. Триллион. Квадриллион. А в глазах у неё — счетчик. Видит цифры каждого взгляда. Представь — вечность считать взгляды, но не чувствовать ничего. Ни восхищения, ни зависти. Просто цифры.

— Миллиард взглядов... И все пустые, — пробормотал Лазарь.

— Вот именно. Смотрят, но не видят. Популярность без понимания.

— Я бы тоже на такое повёлся, — вдруг буркнул Гордей, не открывая глаз. — Особенно в девятом классе.

Лазарь дернулся.

— Ты не спишь?

Но ответом был только храп. Гордей говорил во сне.

— Вот придурок, — улыбнулся Лазарь. — Даже во сне комментирует.

Степаныч хмыкнул.

— Братья. Что с них взять.

Лазарь потер виски. В голове начинало пульсировать — не боль, скорее ощущение неправильности. Как будто мозг пытался отторгнуть услышанное.

— А что самое страшное ты видел? — спросил он, чтобы отвлечься.

Степаныч замер. Долгая пауза. Только угли потрескивали.

— Страшное? Тут страшное — это не монстры, парень. Это места. Например, Лестница Беззвучных.

Он уставился в огонь, глаза остекленели.

— Белый мрамор. Ступени уходят вверх, теряются в тумане. Троих вел — купца, монаха и девчонку лет семнадцати. На пятой ступени купец открыл рот что-то сказать — язык прилип к нёбу. Хрипел, мычал — ни звука. На десятой монах начал молиться беззвучно. Слезы текли, губы шевелились — тишина.

Степаныч сделал большой глоток, словно смывая воспоминание.

— А девчонка... она дошла до пятнадцатой. Обернулась ко мне и прошептала: «Слова — это якоря души». Больше не проронила ни звука. Никогда.

— Монах молился без слов... — задумчиво повторил Лазарь.

— Ага. Самые важные слова он говорил в тишине. Иногда молчание — это тоже речь. Просто другая.

Лазарь покосился на спящего брата. Гордей всегда говорил важное коротко, а чувства показывал делами. Может, он молчаливый монах их маленькой семьи?

— А что наверху лестницы? — спросил он.

— Не знаю. Никто не поднимался выше двадцатой ступени. И не хочу знать. — Степаныч встряхнулся, словно стряхивая видение. — Ладно, забудь. Вы туда не пойдете. Надеюсь.

***

— Хочешь философскую? — Степаныч повеселел. — Был тут один... Виктор. Художник. Талантливый, собака. Но ни одной картины за жизнь не закончил.

— Перфекционист?

— Перфек... что? — Степаныч нахмурился. — Говори по-человечески.

— Ну, который всё идеально хочет сделать.

— А! Вот оно что. У нас таких занудами звали. Так вот, этот зануда всё ждал идеального момента. «Вот еще мазок, еще штрих, еще чуть-чуть...» Тридцать лет одну картину писал. «Начало» называлась.

Степаныч усмехнулся, но в усмешке была горечь.

— Девушке тридцать лет признаться не мог. «Вот похудею, вот зарплату подниму, вот квартиру куплю — тогда скажу». Она замуж вышла. За другого. Нормального. Который не ждал идеального момента для любви.

— И как он умер?

— Инсульт. В пятьдесят восемь. Прямо у мольберта. Кисть в руке, «Начало» на холсте. В Нави попал — обрадовался! Времени теперь вечность! Можно всё доделать! Идеально сделать!

— Чую подвох.

— Правильно чуешь. Костяной Куратор выслушал, усмехнулся. Дал что хотел. Теперь Виктор сидит в Зале Незавершенного. Картины пишет — холст обновляется каждую полночь.

Степаныч помолчал, глядя на искры, улетающие в темноту.

— Видел я его лет пятьдесят назад. Всё сидит. А завтра не наступает. Только вечное «почти» и «еще немного».

— Грустно, — Лазарь поежился. Не от холода — от узнавания.

— Это еще не самое грустное. Хочешь настоящий кошмар?

— Валяй.