Агата Вебер – Игра начинается или Охота на Темного Князя (страница 1)
Елена Абашева, Агата Вебер
Игра начинается или Охота на Темного Князя
Агата Вебер, Елена Абашева
«Игра начинается, или Охота на Темного князя»
Глава 1. Лабиринт без выхода.
Я Каро, рожденная из огня и теней драканица. Мое сердце наполнено светом, а в глазах плещется тьма. Но моя история начинается не в этой пылающей бездне, а на Земле, в городе любви – Париже. Да, вы не ошиблись, я драканица Темной империи, но когда-то была обычной девушкой. Как же я, дитя Земли, оказалась в недрах самого царства Тьмы?
Моя жизнь была не лабиринтом, нет. Ведь даже самый опасный путь подразумевает хоть какой-то выход. Но это было не так: я жила в яме. Глубокой, сырой, наполненной шепотом крыс и скрипом дверных ручек, которые открывались без стука и какого-либо приглашения с моей стороны… сводными сестрами. Этими двумя гиенами в шелковых платьях.
Алиса – старшая, с волосами цвета воронова крыла. И губками-уточками, всегда чуть приподнятыми в полуулыбке, будто она знала что-то, от чего другим станет больно. Она не била меня кулаками, нет, ее оружием были слова.
– Папа снова уезжает, Каролина. Ты знаешь почему? Потому что не может выносить твоего присутствия.
Виктория – младшая, но куда более жестокая. Хрупкая, как фарфоровая кукла, с глазами цвета зимнего неба. Она любила причинять боль. Любила, когда я вздрагивала от звука ее шагов. Любила оставлять синяки там, где их не будет видно.
А над всем этим – мачеха. Ее я ненавидела больше всего. Потому что она разрешала это. Потому что она смотрела на меня как на пятно, которое никак не отстирать с белоснежной скатерти их идеальной жизни.
И только он, мой отец, был светом. Настоящим, не фальшивым. Когда он возвращался, дом на мгновение переставал быть склепом. Он привозил запах ветра, пороха и чего-то чужого, далекого. Обнимал меня, называл «моя маленькая львица».
Когда он был дома, мачеха улыбалась мне, сестры делали вид, что я сестра. Они играли в семью, а я… Я верила. Ненадолго. Пока дверь не закрывалась за его спиной. И маски падали…
– Папа сказал, что ты пожаловалась на нас. – А голос был сладким, прям как патока. Пальцы впились в мое плечо. – Ты хочешь, чтобы он нас ненавидел?
Я уговаривала себя не отвечать. Молчать. Я научилась терпеть. Научилась не кричать, когда Виктория прижигала мне кожу кончиком раскаленной заколки. Научилась не плакать, когда Алиса шептала: «Мать умерла, потому что не хотела жить с тобой». И верила, что однажды он заберет меня с собой. Пока не пришло то письмо. Черный конверт. Официальный штамп.
«Погиб при исполнении…»
В доме запахло миндалем – мачеха открыла дорогое вино. Алиса засмеялась, бокал в ее руке поймал свет, как лезвие. Виктория подошла ко мне, положила ледяную ладонь на щеку:
– Теперь у тебя вообще никого нет.
Я стояла в углу гостиной, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль. Настоящая. Она помогала не закричать. Мачеха рыдала. Но не от горя – никогда…
– Наконец-то мы избавимся от этого дома, от этих долгов… – шептала она сестрам, и в ее глазах светилось облегчение. После ее взгляд упал на меня. – И от тебя.
Я не ответила. Потому что в тот момент внутри меня что-то переключилось. Где-то в глубине, в самых темных уголках души, где годами копилась боль, что-то пошевелилось. Они думали, что сломали меня. Они ошибались. Они просто разбудили то, что лучше было оставить спать. Я подняла голову. Посмотрела на их улыбки. И впервые за долгие годы… улыбнулась им в ответ. Потому что теперь я была свободна мстить, но это блюдо будет холодным. Для начала я решила разработать план побега, все после… Каждый получит по заслугам.
Тьма подвала – она обволакивала меня, как вторая кожа, липкая и безжалостная. Комната под лестницей – мой склеп, моя тюрьма. Холодный пол впивался в бока, короткое одеяло пахло плесенью и чужим страхом. Я прижимала колени к груди, стараясь не дышать слишком громко. Если услышат – придут. А если придут…
Над головой скрипели половицы. Смех сестер, легкий, как звон разбитого стекла, просачивался сквозь щели. Они шли спать, довольные, сытые, любимые. А я… Я сжималась в комок, стискивая зубы, чтобы не застонать от бессилия. Слез не было. Они высохли давно, оставив после себя только жгучую пустоту. Но внутри что-то клокотало. Острое. Ядовитое. Как осколки, которые вонзаются в ладони, когда пытаешься собрать разбитую чашку.
Утро.
Дверь распахнулась с грохотом, и в проеме возникла она, старшая сестричка.
– Вставай, бездельница!
Ее голос – хлыст, рассекающий воздух. Я едва успела вскочить, как ее пальцы впились в мою руку, выдергивая из полумрака в ослепительный, ненавистный свет.
– Полы сегодня моешь. И чтобы блестели. – Губы ее искривились в ухмылке. – А то знаешь, что будет.
Знала. О боже, знала.
Кухня. Запах горячих блинчиков, масла, меда. Их еда. Их смех. Он оборвался, когда я вошла.
– О, пришла наша Золушка! – Алиса бросила на меня взгляд, от которого кровь застыла в жилах.
– Ты даже не представляешь, как мы тебя ненавидим, – прошипела Вики, и в ее глазах горело настоящее, живое пламя.
Я молчала. Слова были опасны. Каждое – спичка, которая могла разжечь их злобу снова.
Опять ночь. Я не спала. Тени ходили под моей каморкой. Их смех разжигал во мне злобу, которая, как мне казалось, шла изнутри. И она во мне выжигала все живое.
Ветер выл в щелях окон, будто оплакивал его – отца. Моего единственного защитника. Теперь его не было. Никогда.
Бежать.
Слово стучало в висках, как сердце пойманной птицы. Но куда? Я была маленькой. Слабой. Никому не нужной. А если останусь… Они сломают меня. Я подошла к узкому окошку под потолком. Луна светила так ярко, что на мгновение мне показалось: это он смотрит на меня.
– Помоги мне, – прошептала я.
Но ответа не было. Только ветер. Только тьма. И огонь – крошечный, едва теплящийся где-то глубоко внутри. Я выберусь. Даже если это убьет меня.
С того дня ад стал осязаемым.
Каждое утро начиналось с их смеха. Каждый вечер заканчивался синяками. Они чувствовали свою безнаказанность. Без отца я была никем – куклой, которую можно рвать, ломать, топтать.
Виктория любила эксперименты.
– Ты же не пожалуешься? Ой, я и забыла, уже некому! – шептала она, вонзая булавку под ноготь. – Ведь тебя никто не любит.
Алиса предпочитала игры.
– Давай проверим, как долго ты сможешь не есть? – И холодильник запирался на ключ.
А мачеха… Она просто смотрела. С холодными, пустыми глазами. Как будто я была недочеловеком.
Но самое страшное – это ночи. Когда дом затихал, и я оставалась одна в своей каморке под лестницей. Когда тьма давила на грудь, а в ушах звенело от их слов: «Ты никому не нужна. Ты ошибка. Лучше бы ты умерла вместо матери».
Мне было восемь, но я уже знала вкус крови на губах. В восемь лет я научилась ненавидеть. Я не могла так больше.
Письмо принес почтальон в синей форме.
Мачеха вскрикнула, но не от горя – от восторга.
– Наконец-то! Пенсия по потере кормильца, квартира… Все наше!
Алиса тут же полезла в отцовский сейф.
Виктория посмотрела на меня.
– Что будем делать с ней?
В тот вечер они напились. Шампанское лилось рекой. Я сидела на кухне, вылизывая тарелку с объедками – мою «награду» за вымытые полы, когда мачеха вдруг засмеялась:
– Знаешь, Каролина, твой отец перед смертью звонил. Просил передать тебе… Что? – Она притворно задумалась. – Ах да! Что он жалеет, что вообще тебя родил.
Что-то щелкнуло у меня в груди.
Я ушла ночью.
С собой – потрепанный зайка, единственное, что осталось от матери. Чемодан с несколькими платьями и фотография отца, вырванная из Алискиного альбома. И нож. Кухонный. Тот самый, которым мачеха намазывала карамель на пирожные.
Я не знала, куда иду. Я знала только, что не вернусь. Улица встретила меня ледяным ветром. Я шла куда глаза глядят, сжимая нож в кармане. Если они попробуют меня найти, я убью их. Но они даже не искали. Видимо, и дальше радовались. Я этому была рада.
Первые три дня я пряталась на вокзале, воруя булочки у зазевавшихся пассажиров. Зажимая в руке нож, закрывала глаза от страха каждый раз, когда видела полицейского. На четвертый день меня поймал пекарь.
– Воровать нехорошо, девочка. – Но в его глазах не было злобы. Только усталость. Он дал мне хлеб и стакан молока. – У тебя есть родные?
Я зарычала. Я жила в подворотнях. Крала еду. Пряталась от полиции. А после… появился он.
– Каролина?
Голос его теплый и не такой, как у них. Но испуг я все равно испытала. Я развернулась, сжимая нож. Посмотрела на него. Высокий. В военной форме. С проседью у висков. С глазами, в которых не было привычной мне лжи.
– Не подходи! – Мои зубы оскалились.