Агата Ежова – Запретил себе её любить. (страница 1)
Агата Ежова
Запретил себе её любить.
Глава 1
Я прекрасно помню нашу первую встречу с Есенией. Это был взрыв мозга, короткое замыкание всех внутренних систем и ощущение, будто в лёгкие вместо воздуха залили чистый адреналин.
Она ворвалась в мою жизнь без стука, без приглашения — и с таким видом, будто вообще не рассматривала вариант «уйти обратно». А я был бы не против. Если бы не моё прошлое.
Есения свела меня с ума с первых минут. Чувственные губы, длинные ресницы, юбка-карандаш, шпильки — и походка, в которой было что-то кошачье: мягкое, хищное и опасно красивое.
Это был первый раз в моей жизни, когда я так упорно игнорировал настолько эффектную женщину. И не потому, что она мне не нравилась. А потому что нравилась слишком. Специальн игнорирую я ее по простой и страшной причине: невыносимо хочу. До дрожи в коленях, до тумана в голове. Но она для меня — все равно что картина в музее за бронированным стеклом: смотреть можно, а трогать нельзя. Смертельно опасно.
Её нельзя было впускать в мою жизнь. А хотелось — отчаянно.
Боковым зрением вижу, как она приближается ко мне, невольно задерживаю дыхание, в груди ноет. Я стою у края школьного стадиона, наблюдая, как мальчишки из 10-Б бегут штрафной круг (спасибо Тихонову и его «гениальной» идее запустить в спортзале петарду). Девчонки неподалёку лениво перебрасывают волейбольный мяч и громко смеются.
— Максим Дмитриевич, — её голос мягкий, бархатный, обволакивает все моё нутро, — Вы не перегибаете палку? Дети нынче нежные. Глядишь, кто-нибудь ещё моральную травму получит.
Чувствую шлейф ее духов. Узнаю его из тысячи. Вдохнув, незаметно морщу нос. Не потому, что неприятно. Потому что чертовски приятно, и от этого сжимается все внутри. Этот запах сводит меня с ума, выбивает почву из-под ног, а мне нельзя поддаваться. Это сбивало с курса. А мне сейчас навигация нужна была железная.
Я упрямо смотрел в сторону, потому что знал: стоит повернуть голову — и всё, дисциплина рухнет, как карточный домик. Если встречусь с ней глазами, уже не смогу отвести взгляд. И уж тем более не смогу контролировать свои руки. Как в тот раз в спортзале, когда мы собирали снаряжение для похода...
Она оступилась, и я поймал ее. Я прижал её к себе так близко, что почувствовал тепло ее кожи сквозь тонкую ткань блузки, биение сердца, похожее на вспорхнувшую птицу. Ее запах — смесь духов и чего-то неуловимо своего — ударил в голову. И тогда во мне что-то сорвалось с цепи. Я впился в ее губы не как мужчина, а как голодный зверь, забывший вкус пищи. А она не оттолкнула. Она ответила мне глухим стоном, от которого у меня просто снесло крышу. Спасибо звонку на урок, который вернул меня в реальность. И мне пришлось «исправлять» ситуацию — грубостью, холодностью. Но она, как назло, снова и снова тянется ко мне. А меня к ней тянет с силой земного притяжения. Она — магнитное поле. А я — кусок железа.
— Я до такой степени тебе пративна? Даже смотреть не хочешь на меня, морщишься, — ее голос выводит меня из оцепенения.
Я мотаю головой, будто отмахиваюсь от навязчивой мысли, и наконец поворачиваюсь к ней. Ошибка.
— А почему поцеловал тогда? Зачем ты так?
Её голос срывается, и я физически чувствую исходящую от неё боль. Острую, как лезвие. Я не хочу причинять ей боль, но рядом со мной боли будет только больше. Поэтому я отваживаю Ясю, как могу. Даже если для этого нужно быть последним козлом. Я не хотел причинять ей боль. Но рядом со мной боль была почти гарантией.
Она смотрит выжидающе. В глазах — тревога и какая-то отчаянная надежда.
— Я думал, ты достаточно умная, чтобы понимать, когда тебя отшивают, — выдавил я.
Я видел, как мои слова ранят её. И это было… чертовски тяжело.
— Ну получается мои интеллектуальные способности минимальны. Опускает глаза. Разрыв зрительного контакта даёт мне эмоциональную передышку.
— Почему ты всё равно тянешься ко мне? — глухо спросил я. — Неужели вокруг нет других нормальных мужчин?
— Мне не нужны другие, — коротко и упрямо.
Вот тут было больно. И одновременно — слишком приятно.
— Яся, пойми, — голос мой звучит хрипло, и сегодня, вместо привычной грубости, я решаюсь на редкую для себя честность. — Тебе нельзя быть со мной.
— Почему? — она вскидывает подбородок. — Не твоего поля ягода?
— Моя душа слишком испачкана тем, что я видел и делал. Ты — светлая, яркая, живая. Я со временем просто потушу твой огонь.
Я замолчал и тихо добавил:
— Не трать на меня свое время, Ясь. Его у меня для тебя всё равно нет.
Я не хочу, чтобы она видела мои флэшбеки. Не хочу просыпаться рядом с любимой женщиной и бояться — закричу ли я во сне или дёрнусь так, что причиню ей боль. Не хочу, чтобы запахи и резкие звуки выбивали меня из реальности. И вишенка на этом чёртовом торте: все, кто был мне близок, либо погибли, либо пострадали.
Я — магнит для беды.
А она этого не заслуживает. Только не она. Она единственный луч света, случайно упавший в мою кромешную тьму. И чтобы он не погас, ему нужно быть как можно дальше от меня. Если я подпущу её близко, с ней случится что-то ужасное.
Мне достаточно того поцелуя. Я прокручиваю его в голове снова и снова, как заезженную плёнку — её губы, её тепло, её дыхание. Это мой личный амулет против внутренних демонов.
— А почему ты за меня решаешь? — её голос дрожит, в нём проскальзывает злость. — Что я могу вынести, а что нет? Кого я достойна, а кого нет? Я сильная. И когда люди любят — они вообще всемогущи.
— Иногда мне кажется, что ты — наивный ребенок, который верит в сказки, — парировал я, но в душе таял. И в этой ее наивности была какая-то дикая, всепобеждающая сила. Мне в ней нравилось всё. Ее взрывной характер, смелость, с которой она шла напролом, и эта невероятная, уязвимая женственность, которую она пыталась спрятать за сарказмом.
В этот момент Курочкина не рассчитала силу удара. Мяч, свистя, понесся прямо в Ясю. Я даже не думаю — просто выставляю руку, а другой рывком увожу её себе за спину. Мяч с глухим ударом отскакивает от моей ладони.
Боли я не чувствую. Зато чувствую её.
Её горячее дыхание у моей шеи, талию под своей ладонью. Её руку у себя на спине.
Скулы сводит так, что хочется выть.
Мы разворачиваемся друг к другу и просто молча смотрим, будто играем в гляделки на выживание.
— У-у-ух, горячо-о-о! — орёт Кадочников. — Девчонки, учитесь, как надо!
Яся вздрагивает и отстраняется от меня. Я наконец-то вспоминаю, что мы тут находимся не одни.
— Это ты учись, Кадка, — парирует Малышкина и метко швыряет мяч в Егора.
— Так, всем тихо! — засвистел я в свисток, заглушая гвалт. — Ёще один штрафной круг, и свободны!
Под оглушительный стон негодования пошел забрать мяч.
— Скажите спасибо Егору, субординацию никто не отменял.
Разворачиваюсь к своему магниту, но Яся уже быстрым шагом удаляется к школе. Беги, Ясь. Беги, пока можешь. Пожалуйста.
Но она не сбежала. Когда Царьков похитил её лучшую подругу Сашу, я не смог оставить ее одну — всю в слезах, дрожащую. Я провел с ней ночь, просто держа за руку, отгоняя ее страхи и борясь со своими. А наутро исчез. Потому что Тень из прошлого настигла меня.
Конверт лежал в почтовом ящике, пропахшем пылью и затхлостью. Без обратного адреса. Внутри — одна фотография. Трое мужчин в выцветшем камуфляже. Я, молодой и еще верящий в справедливость. Слева — Батя, наш командир, седовласый утёс. Справа — Санчо с гитарой, чьи баллады скрашивали долгие ночи на блокпосту. На обороте, знакомым корявым почерком Бати: «Санчо жив. В руках у „Скорпионов“. Нужна помощь.»
Мы все считали Саню погибшим два года назад. Если он жив — значит, в плену у «Скорпионов». Значит он в аду. Эти твари не брезговали ничем. Добраться до Яси для них было бы легкой разминкой. Мое молчаливое отдаление было ее единственной защитой.
Дальше все было как в тумане. Снял деньги со старого, «чёрного» счета. Через полузаросшие каналы достал «чистый» телефон. Встреча с Батей на нейтралке. Он постарел на двадцать лет за два.
Но на месте не было ни склада, ни Скорпионов. Была гениально спланированная засада. Отомщение за наши грехи. Живым вышел только я. Батя снова прикрыл мне спину. В последний раз.
Но времени скорбеть и искать мщения не было. Потому что в беду попал Артём, а с ним — Саша и моя Яська. И снова из-за моего грёбанного прошлого Яся попала в беду.
И вот теперь я лежу в больнице. Изломанный, искромсанный. Но порезы и переломы не болели. Болело внутри. Потому что Яся, стоя у кровати с лихорадочным блеском в глазах, заявила, что выходит замуж. Сто процентов — назло. Чтобы спровоцировать, чтобы ранить, чтобы достучаться. И у нее получилось.
— Вам лучше? — в палату заглянула медсестра. — Что-нибудь нужно? Может обезболивающее поставить?
— Да, воткните мне что-нибудь прямо в сердце, — хрипло пошутил я. — Всё, нормально. Спасибо!
— Ваша жена передала вам посылку от друзей?
— Какая жена?
— Девушка, которая только что вышла. Она вашей женой представилась. Мы в палату только близких родственников пускаем. Она вам, что не жена?
Уголок рта против воли дернулся. Жена. Это в духе Яси — навести смуту и добиться своего любыми путями. Пересохшая губа лопнула от улыбки. Она, можно сказать, главный эксперт по несанкционированному проникновению в мою жизнь. Но улыбка резко гаснет, когда до воспаленного мозга резко доходит.