Агата Чернышова – Сводная-разводная. Катитесь оба! (страница 3)

– Я была в отчаянии, Дина! Дима меня в грош не ставил! А тот… тот просто был рядом. Один раз! Всего один грешный раз! Это почти не считается!

Меня тошнит.

Я помню.

Помню её слёзы, её жалобы по телефону. Почему-то она избрала подушкой меня.

И я, как дура, советовала ей бороться за семью.

– И вот, этот ублюдок… Анатолий… видимо, хвастался где-то. Диме кто-то сказал. Он пришёл сегодня, поставил передо мной мой же чемодан и сказал… сказал, что я шлюха. Что я опозорила его имя.

Она начинает биться головой о стену. Слабые, жалкие толчки. Я падаю перед ней на колени, хватаю её за плечи.

– Перестань! Света, прекрати!

– А я его простила! – вдруг кричит она мне в лицо, срываясь на визг.

Её глаза горят безумием.

– Макс говорил? Два года назад! Эта его дизайнерша! Я взяла его назад! Я дала ему второй шанс! Я говорила, что всё наладится! А он… а он…

Её голос срывается, переходя в хриплый, разбитый шёпот. – А он сказал, что я не имела права его прощать. Что моё прощение – это доказательство моей слабости. И моего… моего падения. Что он не может жить с женщиной, которая его простила за то, что он сам не может простить ей. Что за бред?!

С этим я была полностью согласна.

Она замолкает, и в тишине ванной слышен только её прерывистый, хлюпающий всхлип.

Я сижу на холодном кафеле, обняв эту трясущуюся женщину, а в ушах у меня стоит оглушительный грохот. Это рухнул мой мир.

Не её. Мой.

Потому что за дверью стоит мой муж.

Мужчина, который знал, почему Света здесь. Который привёз её в наш дом, в наш вечер, зная, какую бомбу он подкладывает мне под ноги.

Он привёз живое доказательство того, что прощение – это не сила, а слабость.

Что прошлые ошибки не забываются. И что в один миг всё может рухнуть.

Я смотрю на Свету, на её искажённое горем лицо, и вижу в ней своё возможное будущее. Хотя я не изменяла мужу, но кто поручится, что он?

Я гоню эту мысль прочь. Так можно с ума сойти.

Тихая, леденящая ярость начинает подниматься во мне, сметая всю любовь, всю нежность, всю память о тех двадцати годах.

Я вовремя себя останавливаю.

Макс перезванивался со Светой все эти годы? А мне говорил, что терпеть её не может, что рад, что она давно не звонит и не кажет носа.

Я медленно поднимаюсь. Глаза в зеркале – это глаза незнакомки. Холодные, пустые.

– Вставай, Света, – говорю я, и мой голос – это сталь. – Умойся. Выйдем. Нет, давай ты приводи себя в порядок, но без глупостей, я буду ждать на кухне. Твой брат мне кое-что должен объяснить.

Уже на пороге она тихо зовёт меня по имени. Я оборачиваюсь:

– Дина, мы не были подругами. Но спасибо, что понимаешь.

В голове у меня бьётся одна мысль: «Только не сегодня! Нет, ну за что мне такое?»

Глава 2

Я захлопываю дверь ванной за спиной, отсекая звуки Светиных всхлипов, и останавливаюсь в коридоре, опершись ладонью о стену.

Сердце колотится где-то в горле, сдавливая дыхание.

Делаю глубокий вдох, потом выдох, пытаясь собрать в кулак расползающиеся ошмётки самообладания, и направляюсь на кухню.

Там подозрительно тихо. Будто Макс затаился в предчувствии моего недовольства.

Муж стоит у стола, спиной ко мне.

Он смотрит на застывший стейк и догоревшие свечи, и в его позе видна такая виноватая скованность, что мне снова хочется подойти, обнять его и сказать, что ничего, мы со всем справимся.

Но слова Светы жгут мозг: «Он сказал, что я не имела права его прощать».

А я бы смогла простить измену? Мне не хочется знать ответ на этот вопрос.

– Ну? – мой голос звучит, хриплый от сдерживаемых эмоций. – Что за «дела» были такие срочные, что ты даже не смог предупредить? Я думала, вы не общаетесь.

Он резко оборачивается. Его лицо усталое и раздражённое.

– Дина, не начинай. Ты же видишь, в каком она состоянии. Её выгнал муж! Я что, должен был бросить её в аэропорту?

– Мог бы отвести к отцу.

– И к матери? Чтобы её удар хватил? Ты в своём уме? Они не ладят.

«Можно подумать, мы ладим», – думаю я, но вслух спокойно отвечаю:

– Тогда отплати ей гостиницу.

Он отводит глаза, а потом – снова нападение. Будто это моя сводная сестра заявилась на порог.

Света меня всегда терпеть не могла и не скрывала этого.

– На месяц?! Придёт в себя, определимся. Ты видишь, в каком она состоянии?

– Я вижу. И что, по-твоему, теперь нам всем делать? Вытирать ей слёзы платочком?

– Она поживёт у нас какое-то время. Не могу же я её на улицу выгнать! Потом что-нибудь придумаем, сказал уже.

Косится на накрытый стол. Понятно, голоден.

– Поживёт? – я делаю шаг вперёд, и что-то во мне трещит, как платье, которое вдруг стало мало. – Какое-то время? В НАШ вечер, Макс? В наш вечер, который я готовила неделю, от которого Катю под благовидным предлогом выпроводила? Ты хоть понимаешь, что сегодня?

Он смотрит на меня пустым взглядом, и в этой пустоте медленно, неумолимо, начала рушиться моя вера во всё.

Во все эти двадцать лет.

– Какой вечер? – он разводит руками, и в его жесте мне видится неподдельная, убийственная искренность. – О, Боже… Дина, опять? Эти твои вечные дурацкие ритуалы! Двадцать лет со дня поцелуя, двадцать лет со дня первого свидания, двадцать лет со дня первого… траха, что ли? Двадцать лет со дня первого взгляда из-за столика в кофейне?

Каждое его слово как пощёчина.

Он говорит не со злостью, а с откровенным, усталым раздражением.

Как о чём-то наивном и глупом. О том, чем взрослой женщине и заниматься не положено.

– Это же смешно, – продолжает он, и его голос становится резким. – Мы не дети. У нас семья, ипотека, проблемы. Ты уже не девочка, чтобы отмечать каждый чих воздушными шариками и свечками.

Воздух вырывается из моих лёгких вместе со всем воздухом.

Комната плывёт…

Я стою, глядя на этого человека, и не узнаю его.

Это не мой Макс.

Мой Макс помнил, в какой день мы впервые увидели в небе одновременно одну и ту же звезду.