Агата Чернышова – Сводная-разводная. Катитесь оба! (страница 4)

– Спасибо, – шепчу я, и мой голос дрожит. Но я не собираюсь плакать. Не сейчас. – Спасибо, что напомнил. Что я уже не девочка. Что наши «дурацкие ритуалы» – это смешно.

Ярость, холодная и всепоглощающая, поднимается во мне, смывая последние остатки боли.

Я уже открываю рот, чтобы вылить, высказать мужу всё, всю свою обиду, всю свою разрушенную веру в нас, но в этот момент за спиной отворяется дверь.

В проёме стоит Света.

Она умылась, наложила новый слой макияжа, пытаясь скрыть следы слёз.

Её светлые волосы теперь аккуратно убраны, и на лице застыла робкая, вымученная улыбка. Она смотрит на Максима, словно ища у него защиты.

Они выглядят как два заговорщика.

– Я… вроде пришла в себя, – тихо говорит она.

Её взгляд скользит по нам, по моему искажённому злостью лицу, по его напряжённой фигуре, и падает на стол.

На нетронутый ужин, на кристальные бокалы, на бутылку того самого вина.

И вдруг её лицо озаряется наигранным, театральным восторгом.

– Ой! А вы празднуете? – она делает шаг вперёд, и её голос звенит фальшивой бодростью. – Макс, ты мне не говорил! А я тут со своим несчастьем! Какая всё-таки красота!

Она подходит к столу, протягивает руку и дотрагивается до стеариновой подтеки на подсвечнике.

– Ну что вы тут стоите, как чужие? – она обводит нас с Максом сияющим взглядом, делая вид, что не чувствует натянутости, витающей в воздухе тяжелее запаха гари. – Давайте праздновать! Я не хочу быть помехой. Давайте все вместе! И пусть все те, кто нас обижают, пожалеют!

Она смотрит на меня, и в её глазах под маской энтузиазма читается животная мольба – не выгоняй, дай остаться, не заставляй меня остаться наедине с собой и своими мыслями.

А я смотрю на них обоих.

На мужа, для которого наша история стала «дурацким ритуалом». И на его сводную сестру, которая в один миг разрушила не только свой брак, но и своим появлением вывернула наизнанку мой.

– Конечно, Свет, – говорю я, и мой голос звучит удивительно ровно и спокойно.

Я подхожу к столу, беру свою полную тарелку с остывшим стейком и несу её к раковине.

– Конечно, давайте праздновать.

Я нажимаю на кнопку диспоузера. Глухой, урчащий рёв наполнил тишину кухни, перемалывая наше двадцатилетие в мелкую, несъедобную труху.

Макс молчит. Я чувствую его осуждающий взгляд спиной, но демонстративно не замечаю.

Глава 3

Ужин проходит в гробовом молчании, нарушаемом только звяканьем вилок о тарелки.

Звук кажется мне оглушительным.

Я сижу напротив Макса, а между нами, словно призрак за столом, – Света.

Она ковыряет салат, делая вид, что ест, но по тому, как напряжено держаться её плечи, видно – чувствует себя пятой ногой в этом разрушенном празднике.

Я не притрагиваюсь к еде.

Комок в горле размером с кулак.

И разговор поддерживать не стараюсь. Это не я ворвалась в мой дом, принеся ворох проблем. Проблем, которые сама и создала!

С другой стороны, я понимаю, что Свете действительно некуда идти. Дома свекровь её надолго не пустит и будет попрекать изменой.

Отец Светы станет хранить нейтралитет.

А подруг у Светы, насколько знаю, нет. Она их своим гадким характером циничной стервы вытравила.

Я смотрю на Макса, но он упорно избегает моего взгляда, уставившись в свою тарелку, как будто в застывшем соусе скрыта разгадка всех мировых проблем.

Света сдаётся первой.

– Спасибо, Дина, это было прекрасно, – врёт на голубом глазу она вставая. – Я… я, наверное, пойду. Прилягу. Голова раскалывается.

Она бросает на сводного быстрый, умоляющий взгляд, но он лишь кивает не глядя. Она выскальзывает из кухни, оставив нас одних в звенящей тишине.

Стол стоит между нами, как поле боя.

Я жду. Жду, когда он поднимет глаза.

Жду объяснений. Жду хоть чего-то.

– Дина… – наконец начинает он, всё так же глядя на крошки на скатерти. – Прости. Я… Я знаю, что испортил всё. Просто неприятности на работе. Полный кошмар.

Он говорит торопливо, сбивчиво, словно отчитывает заученную мантру.

– Все увольняются. Совсем некстати. Особенно моя помощница, Лена. Ты же понимаешь, она все проекты вела, сейчас аврал, а я остаюсь с пустым отделом и грудой проблем.

Он поднимает на меня взгляд.

В его глазах нет ни капли того тепла, что я ищу, в котором отчаянно нуждаюсь, чтобы понять: мой мир всё ещё прежний.

Ничего не изменилось.

Но в его глазах только усталость и желание поскорее закрыть тему.

– Я всё понимаю, – говорю тихо. – Работа. Помощница. Некстати.

Он кивает, явно обрадованный, что отделался так легко.

– Да. В общем, я пойду спать. Завтра рано подъём Кате позвони, чтобы не задерживалась допоздна.

Он встаёт, обходит стол и, наклонившись, чмокает меня в щеку.

Быстро, сухо, как будто ставит печать на документе. Будто пытается отделаться от меня поскорее.

Моё сердце сжимается. Хочется крикнуть вослед: «Очнись! Это я, та, кого ты целовал до замирания сердца».

Но он снова скажет: «Глупо. Это было давно».

И всё же я инстинктивно тянусь к нему, ища его губы, нуждаясь в настоящем, живом поцелуе, который бы стёр весь этот ужас, всю эту ложь, что витала между нами.

Но он уже отстранился.

Мой поцелуй повисает в воздухе, не найдя цели. Он лишь мельком касается его щеки.

– Спокойной ночи, – бросает он через плечо и выходит из кухни, оставив меня одну с горами грязной посуды и руинами нашего вечера.

Я не двигаюсь, будто окаменела.

Просто стою, слушая, как его шаги затихают в коридоре. В горле стоит ком, а глаза выжигают слёзы, которые я не позволяю себе пролить.

В конце концов, это я просто много ждала. Ничего не случилось.

Просто всё как-то вдруг навалилось.

В прихожей щёлкает замок.

Лёгкие, быстрые шаги. Это Катя вернулась.

– Мама, папа, я дома! Ну, как вы тут?– её голос, звучавший вначале бодро, тут же смолкает.