Агата Богатая – сама виновата (страница 3)

С очень добродушной, но беспробудной алкоголичкой Надеждой Ивановной мы часто болтаем о жизни и о смерти, когда выходим на балкон покурить. Паша периодически сдает ее под капельницы, и это очень удобно – психдеспансер тоже рядом и даже не окружен колючей проволокой, как в дешевом кино про сумасшедших.

С Надей мы каждый вечер опрокидываем по стопке водки, если Паша куда-то исчезает. Поскольку для хозяйки квартиры – ее сожитель авторитет. Она его боится паталогически, но продолжает злоупотреблять.

– Он меня однажды бил до такой степени, – вспоминает Надя, – что сломал все пальцы на руках и ногах. Теперь мне сложно справляться с ревеле и глиссе.

– Но растяжка осталась! – С восхищением замечаю я, зная, что моя собутыльница с радостью распластается в очередном шпагате, чтобы меня удивить.

Что Надя, разумеется, и пытается изобразить, выбрасывая одну ногу перпендикулярно полу. Выглядит она в исполнении этого трюка комично, поскольку какие-то облегающие ее штаны тут же распарываются по шву в районе промежности, обнажая интимные части тела этой давно уже несвежей дамы. Мне становится смешно и стыдно одновременно, но Надя продолжает выделывать комичные па, натужно, пытаясь не грохнуться в очередной раз прямо посреди тесного коридора квартиры.

Потом тащит меня в свою комнату к станку, чтобы продолжить удивлять сохранившейся физической формой. И с тоской произносит:

– Заебалась малехо. Беленькая есть у тебя? Паша разруливать уехал. Давай ебнем? Твой тоже, кажется, воторой день дома не ночует? А ты, как лохушка, сидишь и ждешь его. Дура ты – Агата! Скоро Антоха пиздить тебя начнет за покладистость, как мой меня. Но меня утилизировать давно пора, никудышняя я танцовщица и хозяйка так себе. А ты – образованная, в погонах. И красивая! Чего этого гада то терпишь? Ебет хорошо?

Меня накрывает тревога от того, что Антон, не предупредив меня, куда-то пропал. Такие трюки он проделывает со мной с завидной регулярностью, утверждая, что он не обязан передо мной отчитываться, поскольку я – не его жена.

Я, естественно, закатываю своему сожителю истерики, пытаюсь дозвониться до его сестры или друзей. Но бесполезно. Так будет и в этот раз, решаю я, соглашаясь скоротать вечер со своей хозяйкой и доставая из сумочки бутылки с пивом. Потом мне придется идти еще за водкой.

Ну а каким еще сопособом разогнать тоску? Впрочем, можно отправиться в гости к той самой моей подруге Ирме, с которой мы периодически куражились по ночным клубам. Но теперь мой стаус не позволяет мне куда-то смыться на выходные. Я позиционирую себя почти замужней женщиной. И убеждена, что должна дождаться Антона дома.

Надя сидит за кухонным столом – трясущимися руками откупоривает бутылку со спиртным, продолжает меня накручивать и стращать. Выглядит она жутко – от былой красоты, которую я видела на старых ее фото, не осталось и следа. Худоба. Одутловатость щек. Грязные жидкие пергидрольные волосы, затянутые в пучок, жуткий татуаж бровей, глаза с рыбьим блеском. Изуродованное побоями тело.

– Ну че уставилась то? – Хамит мне Надя. – Страшна? Если останешься со своим прихлебателем, в такую же превратишься. Сиськи то у тебя и ляжки сейчас зачетные, а у меня во – ноль и кости!

При этих словах моя собутыльница задирает громадную мужскую футболку и оголяет свое тощее тело в синяках. Секса в нем нет никакого, но Паша, тем не менеее, продолжает жить с этой алкоголичкой. Надеясь, наверное, на то, что в конце-концов отожмет ее трехкомнатную квартиру.

– Дочь моя, Ксюшенька, после изнасилования повесилась. – Откровенничает Надя. – С тех пор и пью, как тварь. Скорее бы уже сдохнуть. Паше, наверное, отпишу свою конуру. Пусть мужик хоть на старости лет найдет свой угол. Ведь всю жизнь провел у хозяина. Да ты наливай еще! Завтра не на работу?

Длинные монологи Нади прерывает телефонный звонок. Я испуганно беру трубку, надеясь на то, что это Антон объявился. Но это, как всегда, не он.

ПТСР

Дома спокойно, и эта тишина меня немного нервирует. Я привыкла к вечному хаосу в своей жизни – к шуму и крику, к паталогическим разборкам из тех времен, когда я жила на квартирах. Но сегодня в моей жизни есть только комфорт.

Мы приобрели с мужем элитную недвижимость в хорошем районе. Наши соседи – влиятельные люди без материальных проблем. У меня есть домработница Эви, которая помогает мне по хозяйству. Я ни в чем не нуждаюсь. И не работаю.

Мое утро размеренное и лишено тревог. С красивыми и вкусными завтраками, с созерцанием ландшафтов из окна, с размышлениями. Мне не приходится теперь напрягаться и бесконечно решать денежные и бытовые проблемы.

Я замужем. И муж, наверное, меня любит. И я его тоже, это очевидно. Мы путешествуем и отдыхаем в хороших отелях. Мне нравится проводить большую часть свободного времени в бассейне, заниматься своими хобби или весь день пробыть в спа-салонах. Это должно расслаблять и наполнять счастьем.

Особенно в загородном доме, в котором мы живем летом. И где все те же гармония и умиротворение. И снова рядом моя любимая Эви, гуру и подруга, помощница и самый близкий и дорогой для меня человек. Но я не ощущаю счастья.

И имею фобии, бессонницу, небольшой логоневроз, частичную потерю слуха, несколько заболеваний, связанных с гормональными нарушениями, лишний вес, ношу очки и ОКР-щик со стажем. Почему? Что не дает мне расслабиться и начать жить? И можно ли в моем случае начать все сначала?

Об этом я размышляю, набирая текст в редакторе для очередной книги и отвечая на звонок мужа, который предлагает на выходные отправиться в деревню и попариться в бане, погулять в хвойном лесу и растопить русскую печь. Я соглашаюсь, радуясь, как дитя, что выберусь на свежий воздух.

Поскольку окончательно превратилась в затворницу и редко выхожу на улицу, благо есть доставка продуктов и помощница Эви. И возможность оплачивать услуги тех, кто может о тебе позаботиться. Это удобно, черт возьми. И освобождает от ненужных социальных контактов.

Недавно мои соседи, шумная многодетная семья, съехали, поэтому тишина стала еще значительнее. Не слышно детских воплей за стеной и окриков всегда раздраженной мамы, которые наводили на меня ужас из детства. Но я не могу выдохнуть, прислушиваясь к шуму в подъезде и за окном. Мне все время кажется, что сейчас случится что-то невыносимое.

Что кого-то убьют или изнасилуют, как меня однажды. Или произойдет какая-то необратимость. От тревоги я решаюсь сварить себе яйцо всмятку и перекусить. И сварганить бутерброд из авокадо и кусочков буженины.

Я привыкла заглушать свою депрессию чем-то вкусненьким. Потому что завязала с алкоголем и антидепрессантами. Но не могу отказаться от всевозможных шипучек, которые можно быстро растворить в стакане воды, выпить и тут же уснуть.

К ним я прибегаю везде – даже если нахожусь в аэропорту. Это помогает мне не мыть так часто руки. От этой привычки я все еще не могу избавиться, хоть и отдала кучу денег психологам и врачам.

Еще мне нравится стерильная чистота и складывать белоснежные полотенца стопочками. Эта мания во мне укрепилась еще со времен сожительства с Антоном, садистом, который меня чуть не уничтожил.

Но зачем я снова возвращаюсь к теме насилия? Неужели моя душевная боль настолько меня мучает, что мне легче умереть, чем жить с комфортом? Да что со мной не так?

мама

Света снова возвращает меня в тот период, когда началась деградация моей личности. Мне нужно отказаться от этого специалиста, но я, как мазохистка, снова и снова наношу себе раны. Только уже не в буквальном смысле этого слова. Как раньше. А морально над собой издеваясь.

– Давай вернемся к теме твоего поноса. – Давит на меня очень толстая психолог с безобразными бровями, которые я мысленно удаляю лазером. И рисую в своем воображении другие – я художник и в полной мере способна увидеть настоящую красоту.

– Мне удалось с этим справиться. – Оправдываюсь я. – Микрофлору в желудке восстановили врачи, хотя и не верили в то, что такое возможно после попытки суицида с помощью медикаментозного отравления.

Когда я дохожу до слова "суицид", то замолкаю и начинаю хватать ртом воздух, вспоминая, как сразу же после того, как сбежала от своих насильников, наглоталась таблеток. И как лежала в реанимации. Долгое время жалея о том, что осталась жива.

После такой трагедии тяжело собрать себя по частям. Поэтому я до сих пор выгляжу несколько отрешенной и неэмоциональной. Так говорит мне педагог по ораторскому мастерству – что во мне нет эмоций. И что нужно уметь интонировать.

Зато косметологи меня хвалят, поскольку на моем лице – вечная маска ребенка и нет морщин. Как будто я навсегда осталась в том возрасте, когда мне запрещено было плакать.

– Заткнись! И не устраивай мне драму! – Кричит мама, запирая меня в темном туалете, когда я пачкаю свои штаны. – Съела дерьмо? Только попробуй снова насрать в штаны, убью!

У меня открывается рвота. Она смешивается с фекалиями, которые заставила меня съесть мама, и с кровью, которая хлещет из моего разбитого носа.

– Сколько тебе лет, Агата? – Тормошит меня Света. – Когда это произошло?

– Мне, кажется, не больше двух-трех лет. – С трудом выговариваю я, испытывая острое желание отмыться от всей этой гадости. – Я – вундеркинд, который с трех лет цитирует всего Онегина, но не может приучиться к горшку.