Агата Богатая – сама виновата (страница 2)

Или помню, но не хочу вспоминать? Никаких красивых ухаживаний и пафосных фраз – только помутнение в рассудке, громкая музыка и .....странное возбуждение от наглости мужчины, которого я едва знаю.

Последний пункт – самый постыдный. Самый ненормальный. О котором я стесняюсь поведать психологам. Не то, что психологам – себе в первую очередь! О безумном желании секса. Просто секса здесь и сейчас.

Женщину принято осуждать за ее естественные желания. Тогда почему Природа нас одарила ими? Почему в нас есть гормоны, заставляющие отдаваться первому встречному без всяких прелюдий?

Что это за история? Что за извращенность? Что за распущенность? Хотела бы я спросить у себя я. Этот голос слышу я в своей голове, похожий на менторский тон мамы, строгой учительницы, которая повторяет:

– Не вздумай раздвинуть ноги перед мужиком сразу же. Так делают только падшие девки, которых используют, как унитаз для слива грязи. Никто и никогда на тебе после этого не женится. А ты такая мягкотелая, что способна поддаться любому наглецу из подворотни! Принесешь в подоле – вышвырну за порог!

Мне тогда как раз исполнилось тринадцать, и у меня только начались первые месячные. Моя кровь испачкала светлое платье и белые трусики. И мне не удалось скрыть этот момент от мамы, потому что я не понимаю, что со мной происходит. Я слишком наивна и слишком запугана, чтобы разбираться в тонкостях женской физиологии.

Я – отличница и послушная девочка. И вдруг со мной происходят эти странные и постыдные вещи! Причем, в присутствии кучи наших родственников, которые с любопытством смотрят на меня.

Теперь не будет так, как было раньше, почему-то уверена я. В мей жизни что-то изменилось – я стала другой. Настоящей женщиной, а не девочкой. И это очень серьезно. И имеет миллион оттенков. Раз, и ты уже не порядочная и любимая, а просто потаскуха, как минут пять назад уверяла мама.

Как это ужасно – стать шлюхой! Шлюх используют и никогда на них не женятся. Быть шлюхой – быть всегда униженной и что-то типа второго сорта. А что может быть ужаснее для женщины?

Но почему тогда я отдаюсь Антону буквально через несколько минут после нашего знакомства, когда он силой затаскивает меня в мужской туалет? И испытываю при этом самый настоящий оргазм? Это от выпитого вина или от моей распущенности? Отчего все это?

Отвращение к самой себе и стыд заставляют меня вернуться в тот самый момент, когда я слышу голос Антона:

– Ты, грязная тварь, у тебя, течка. Ты мне испачкала белые джинсы. Сейчас заставлю тебя все это вылизать!

Дикий ужас во мне смешивается со стыдом и с желание отменить это недоразумение, стать снова послушной, а значит любимой.

Антон хватает меня за волосы и пытается поставить на колени, но кабинка туалета слишком узкая для таких манипуляций. Дверь неожиданно открывается, и я оказываюсь полуголой перед толпой мужчин, которые делают вид, что все нормально, но, кажется, им интересен сам процесс.

Зачем я здесь и почему мне так плохо, пытаюсь понять я, борясь с приступами тошноты? Но не успеваю окончательно прийти в себя и, начинаю рыгать прямо на кафельный пол в туалете. Потом падаю от слабости в эту жижу, ощущая всю ее липкость и гадость.

про психологов

Мой очередной клинический психолог – это очень тучная дама в шубе из меха рыси. Брюнетка с восточной внешностью – сильно подведенные черным карандашом глаза, неестественные кустистые брови, такие же искусственные губы. Некрасивая, но самоуверенная.

– Попытайся вспомнить каждую мелочь. – Требует чужая женщина, которая просит называть себя Светой и обращаться к ней на "ты".

Я пытаюсь выудить из своей памяти подробности, которые мы будем с психологом обмусоливать и за которые мне почему-то стыдно. Есть стойкое ощущение, что Света меня осуждает. Это читается в ее фразах.

– Ты кончала, когда тебя насиловали все эти мужики? – Бьет меня по больному незнакомка с отвратительными бровями и макияжем из фильмов ужасов.

Сегодня мы подошли к теме группового изнасилования, которое случилось со мной еще в студенческие годы по моей глупости. Этот факт самым прямым образом влияет на мою историю с Антоном. Мне нужно на этом моменте заплакать или начать заламывать руки, но ничего такого со мной не происходит. Я просто сижу на диване в кабинете специалиста, который помогает людям с ПТСР, и смотрю в окно.

Снег падает крупными хлопьями, и хочется долго гулять, сходить в парк, где уже построили ледяные городки и украсили высоченную елку, кататься с горок и упасть в сугроб. Долго лежать в снегу, как в детстве. И рассматривать снежинки, которые прилипнут к варежкам. И окунуться в самое настоящее счастье.

– Ты слышишь меня, Агата? – Повышает на меня голос раздраженная Света.

И я не могу понять, зачем я сама выбрала психолога, которая ненавидит красивых блондинок. Во мне появляется желание встать с этого до невозможности серого дивана и уйти. И сказать только одну фразу очень толстой женщине в шубе из натурального меха:

– Иди на хуй! И не смей меня осуждать!

Во мне борются отличница, которая привыкла слушать властную маму, и хабалка, выжившая во всем этом аду. Я молчу и продолжаю быть невыносимо отрешенной и холодной. Хотя Светлана ждет от меня эмоций и драмы. И мое поведение ее, я это отчетливо осознаю, раздражает. Именно поэтому она зачем-то накинула на свое рыхлое и безобразно огромное тело шубу, хотя в кабинете душно.

Но необратимость со мной уже случилась. Ничего не изменить. И нет смысла истязать себя неуместной истерикой. Так думаю я, продолжая мучиться дурацкой психотерапией.

Хотя, нет – ни о чем я не думаю. Только фантазирую, рассматривая огромную городскую площадь в окно и пытаясь докопаться до самой глубины своего подсознания.

Пора, наверное, успокоиться и начать жить. Но я снова и снова вляпываюсь в какие-то тупые и жесткие истории. Вот и сейчас Антон выжег меня изнутри и заставил страдать, но я продолжаю с ним жить и его содержать, унижаться перед ним, тянуть резину в отношениях, у которых нет никакого будущего.

Или есть? Есть ли шанс у страсти? Или это не страсть, а обычное звериное желание секса, которым мы наслаждаемся с моим новым любовником бесконечно? И это занятие стало моим наркотиком. И спасением от вечной душевной боли, которую я периодически заглушаю транквилизаторами и водкой.

Но я не алкашка, в этом я пытаюсь себя убедить, когда мои коллеги указывают мне на то, что от меня воняет перегаром. И что мои ежедневные опоздания на работу их утомили. Именно поэтому шеф вызывает меня на ковер и предупреждает о том, что если я не завяжу с таким образом жизни, меня ждет увольнение.

От досады я снова записываюсь на прием к психологу и покупаю себе по дороге домой пару бутылок пива. Завтра выходной, и мы проведем его вместе с Антоном, как обычно, в постели.

– Я хочу в туалет. – Вдруг слышу свой голос я, когда Светлана что-то записывает в своем блокноте и объясняет мне причины моей ненормальности.

– Время нашей втречи еще не закончено. – Обрывает меня она, но я почему-то встаю с дивана и иду к выходу.

– Мне насрать. – Говорю ей я, направляясь к двери, чтобы успеть по нужде.

У меня – вечные проблемы с ЖКТ. И это еще одна моя драма. Однажды я не добежала до туалета прямо на улице. Впрочем, такие явления происходят со мной с детства. Маму всегда это нервировало и доводило до бешенства.

И Антона тоже. Он – Скорпион по гороскопу и реагирует на любую мелочь с присущей ему гиперболизацией чувств. Каждый раз меня спасает то, что любой наш скандал заканчивается каким-то ненормальным сексом.

Когда я оказываюсь одна в туалете, то выдыхаю. В этот раз повезло не опозориться. Жаль, что придется вернуться к Светлане, чтобы одеться и забрать свою сумочку. И продолжать эти чертовы сеансы!

Зачем я на это подписалась!

про бывших балерин

Когда Света меня отпускает, я шустро выбегаю из ее кабинета, чтобы вернуться домой. Вернее на квартиру, которую нашел нам Антон, но оплачиваю ее почему-то я. Одну комнату. В других двух живет хозяйка – Надежда Ивановна, спивающаяся балерина, со своим сожителем, каким-то вором в законе, очень добродушным маленьким мужичком в татуировках Пашей.

Сама холупа – это хрущевка с совдеповским ремонтом. Обстановка в квартире из тех же времен – ковры на стенах, сервант, но без хрусталя, чайные сервизы со сколами, тарелки из общественных столовых.

Наша комната – это конура с единственным очень старым обоссанным диваном и креслом из девяностых, которое воняет собачьей шерстью. Но с балконом, вид с которого открывается на кладбище.

Покойники – это лучшие соседи, поскольку никогда вас не потревожат. Когда я возвращаюсь с работы, то однозначно выбираю короткую дорогу – через погост. Там всегда стоит тишина, поскольку могилы заброшенные. На этом месте построили целый больничный комплекс. Очень удачно, кстати, размышляю я.

Если тебе приходит в голову мысль сдохнуть, то можно, например, лежа на каком-нибудь восьмом этаже кардиологии, смотреть в окно и размышлять о смерти – рядом, кстати, остался старенький морг.

Когда я прохожу мимо одноэтажного строения с решетками на окнах, то всегда заглядываю внутрь через стекла, пытаясь хоть что-то в них разглядеть. Но ни разу мне еще не удалось встретиться с тем, как разделывают трупы. Темно и ничего не видно.