Аэрту Райн – Перед штурмом (страница 3)
– А твой сеньор?.. – Квентин спросил не из любопытства, ему хотелось разорвать гнетущее молчание. – Что сделал Яго, узнав о драке?
– Мой сеньор посоветовал мне не снимать шлем, если я намерен драться с каждым, кто станет смеяться над моим происхождением, – Ульрих пытался напустить на себя безмятежный вид, но его выдал дрогнувший голос, когда он добавил. – Можно сказать, что мне повезло… сэр Слайн, не утруждает себя моим воспитанием.
Квентин растерялся. Он колебался: подыграть буквальному смыслу слов или отвечать на дрожащие нотки, что выдавали сдерживаемые эмоции? Так и не решив, ограничился формальным кивком и ничего не значащим:
– Понимаю.
Очередное тягостное молчание повисло между ними. Квентин поймал себя на том, что считает нервные подергивания пальцев Ульриха, бесцельно поправляющих складки рукавов. Юноша решил более не мучить себя и Ульриха, и завершить общение:
– Ну…
– Рад был пообщаться, Бэстам. Удачи на турнире! – стремительно бросил Ульрих, отмерив прощальный поклон, и поспешно ретировался. Казалось, он наконец осознал всю неловкость их беседы – и этот неуклюжий уход был его последней попыткой сохранить хотя бы видимость достоинства.
Квентин был так рад избежать натужного разговора, что последние слова Ульриха не долетели до его сознания. Видя, как долговязый силуэт растворяется в лагерной суете, он испытал облегчение, как после долгой и нудной церемонии в отцовском замке.
Вновь вернулись звуки лагеря – веселый гам, лай, звук железа. Юноша выдохнул полной грудью, шагая навстречу простому и понятному миру.
Эдикт о «Допущении простолюдинов к дворянскому воспитанию» разрешил набор в оруженосцы лиц неблагородного происхождения и тем самым расколол общество. С одной стороны – золото состоятельных мещан помогло снарядить невиданную армию. С другой – презрение старых родов к «золоченым выскочкам». Ульрих Касс, сын мясника в Кассе, был живым воплощением подобного конфликта. Жан-Люк, потомок древнего рода де Мерэ, не упускал напомнить Ульриху его место – отсюда их вечные стычки.
«А ведь за всей этой напускной официальностью, Ульрих пытается скрыть ранимое сердце,» – с горечью подумал Квентин, «Тяжело ему быть жертвой амбиций своего отца». Образ всплыл с неожиданной четкостью: Ульрих, сразу после драки – сжатые челюсти и предательски блестящие глаза.
«Почему же, я словно каменею, когда надо протянуть руку, сказать доброе слово? Страх показаться нелепым… Он сковал меня не слабее, чем тебя, Ульрих.»
Желудок громко заурчал, напоминая Квентину, что последний раз он ел еще до рассвета. И образ несчастного Ульриха вылетел из памяти, как пробка из бутылки.
До тренировки с отцом, оставалось еще несколько часов. Сейчас тот, конечно же, в палатке коннетабля – склонился над потрепанными картами. При тусклом свете свечей обсуждает ход кампании с другими сенешалями.
Значит самое время утолить наконец этот зверский голод.
Квентин решил навестить Пьера Анри. Время обеда уже давно прошло, но он знал: верный друг наверняка припрятал для него что-нибудь съестное. Хоть краюху хлеба, хоть обжаренную до хруста требушину. Да и Жан-Люк, скорее всего, уже там. Занял свое привычное место – растянулся на траве, с соломинкой в зубах и рассказывает терпеливому Пьеру о любимой Вайолет.
Как Квентин и думал, он нашел Пьера Анри у палатки его сеньора Симона Розенби. Темноволосый и меланхоличный, с вечной грустью в глазах, он сидел на земле, задумчиво крутя колки лютни. Перед ним на костре, висел котелок с аппетитным содержимым. Аромат тушеной баранины с чесноком, наполнил рот юноши слюной.
Внезапно что-то тяжелое врезалось в его бок.
– Слышь, Пьер, у нас появился новый конюх! – Жан-Люк, чья широкая кость и бугристая мускулатура выдавала в нем племянника самого Жака Де Мерэ, по медвежьи обхватил Квентина за шею, но тут же отпрянул, зажимая нос. – Ты чего, Бэстам, в навозе кувыркался?
Квентин ткнул его локтем.
– Нет, с твоей мамашей!
Вес трое грянули таким смехом, что где-то в кустах вспорхнула перепуганная куропатка. Квентин с размахом плюхнулся на траву и ловко поймал деревянную миску, брошенную Пьером. Густое варево так и булькало, когда он зачерпнул его из котелка.
– Эй, Пьер, негоже заставлять сэра Бэстама трапезничать в тишине! – сказал Жан-Люк, откусывая огромный кусок от булки хлеба, которую держал в руке.
– Лютня не в духе, – отозвался тихий Пьер, поочередно натягивая и ослабляя струны.
Жан-Люк развалился возле котелка. Отламывая куски хлеба, он закидывал их в рот, будто кормящийся голубь.
– Видок у тебя, будь здоров… – сказал он, окидывая Квентина сочувствующим взглядом – Будто пешком сюда от самой Боргии дотопал!
– И у тебя не лучше был бы, проведи ты весь день драя этих коней, вместо того чтобы с Вайолет смущаться, да вздыхать… – шумно хлебнув из миски, ответил Квентин.
Пьер Анри криво усмехнулся, не отрываясь от настройки лютни. Видно, Квентин правильно догадался – Жан-Люк уже успел ему все уши прожужжать о грации своей избранницы.
– Ээ, да ты несправедлив, братец! – тоном оскорбленной добродетели, ответил Жан-Люк – Мне дядя Жак тоже взбучку устроил. Да еще и заставил натаскать воды для всех караулов. Представляешь? Спина под конец просто отваливалась…
Щуря глаза от едкого дыма костра, он пытался сохранить жалобное лицо, но от внимательного взгляда друга, оно тут же расползлось в глуповатую улыбку.
– Уверен, ты и тут время даром не терял, а? И не забывал между переходами навестить подружку? – Пьер Анри фыркнул, извлекая из лютни жалобный стон.
– Само собой!
Юный музыкант обреченно покачал головой:
– Ни капли стыда…
Жан-Люк макнул черствую корку в котелок и с наслаждением отправил в рот.
– Стыда? Нет, вы неправильно поняли! Послушайте, я знаю, что часто увлекаюсь милым личиком… Но в этот раз, все иначе. Совсем по-другому.
Встретившись взглядом с Квентином, Пьер извлёк еще один дисгармоничный аккорд.
– Эх, да что вы оба понимаете!..
Жан-Люк откинулся на траву, заложив руки за голову. Его глаза, устремленные в небо, светились мечтательным счастьем.
– Нам, грубым мужланам, не дано понять столь тонкую душевную организацию, – с чрезмерно серьёзным видом согласился Пьер Анри, а его пальцы уже мягко перебирали струны, извлекая тихую, грустную мелодию.
Жан-Люк лишь величественно отмахнулся, давая понять, что подобное ерничанье не достойно его ответа.
– Кстати, а где Вайолет? – Квентин поставил на землю пустую тарелку, с любопытством наблюдая за приятелем – Почему вы не вместе?
– С Ребеккой сидит. Та прихворнула. – Из груди Жан-Люка вырвался щемящий вздох. – Бросила все дела, чтобы за больной подругой ухаживать… Какое у нее сердце, у моей Виолы…
Его слова прозвучали с такой нежностью, что Квентин задумался, – а вдруг все-таки это не очередная мимолетная интрижка?
– Вот черт! Жан-Люк, я не узнаю тебя… – в голосе Пьера Анри прозвучало неподдельное изумление. Мелодия под его пальцами зазвучала пронзительнее, вторя этой неожиданной перемене.
Влюбленный ничего не ответил. Он смотрел в небо, где в каждом завитке проплывающего облака ему виделись белоснежные локоны Виолы.
– Пропал наш Жан-Люк, – заметил Квентин.
Тишину нарушал только плавный плач лютни, обнажая то, что Жан-Люк не решался сказать вслух.
– Я же говорил вам… – тихо сказал он.
Друзья сидели у потрескивающего костра, завороженные грустной мелодией. Казалось, время замедлилось – они наблюдали за кипящей вокруг жизнью словно сквозь толщу воды. Их молчание было комфортным – таким какое бывает только между близкими людьми.
– Влип ты, дружище… – Пьер Анри внезапно оборвал мелодию, резко приглушив струны ладонью. Тоскливое наваждение рассеялось, словно дым от костра.
Влюбиться без памяти в такую, как Вайолет маркитантку и бывшую «дочь любви» – для юноши благородного рода значило потерять все. Опозорить семью, отречься от наследства, вычеркнуть себя из своего же мира.
Он и сам понимал глубину пропасти. Дядя Жак де Мерэ – его же собственный сеньор – скорее бы собственноручно убил племянника, чем позволил тому опорочить древнюю фамилию.
Жан-Люк лишь провел рукой по лицу, словно пытаясь стряхнуть наваждение, и грубо швырнул в костер горсть сухой травы. Искры взметнулись вверх, освещая его нахмуренные брови.
Квентин без слов протянул ему бутылку сидра.
Костер потрескивал, огонь отражался в трех парах глаз, рисуя на молодых лицах трепещущие тени.
– Знаете, что сделаю, когда эта война окончится? – Жан-Люк вскинул подбородок. – Посажу Виолу впереди себя на седло и ускачу. На юг. Так далеко, как только смогу. Подальше от всего этого! – Он широко обвел рукой вокруг, будто хотел охватить не только лагерь, но и весь мир. – От церемоний, чинопочитаний, всего....
Квентин замер с поднесенной к губам бутылкой. Он помнил, как еще мальчишкой Жан-Люк размахивал палкой-мечом, клянясь стать достойным рыцарем.
– А как же твоя мечта? – спросил Квентин. – Получить звание рыцаря. Защищать слабых и биться за справедливость?
– Я буду биться… – ответил Жан-Люк, делая глоток. – За свою любовь…
Пьер Анри поднял бровь, бросив на Квентина красноречивый взгляд: «Опять он драматизирует». Квентин ответил легким пожатием плеч. Пьер тяжело вздохнул и вдруг, неожиданно для всех, вздернул верх свою бутылку, провозгласив: