Аэрту Райн – Перед штурмом (страница 2)
А когда уже готов был пасть от изнеможения, неприятель вдруг дрогнул и отступил.
Редкие всадники и все те, кто мог держаться на ногах, бросились преследовать северян. Колени у Симона подкосились, и дрожащий оруженосец рухнул прямо в грязь. Ему было все равно на толчки и пинки от пробегающих мимо воинов. Он даже не чувствовал полученных ран. Меч выскользнул из разжавшихся пальцев. Запрокинув голову, Симон откинул забрало и потерялся в нестерпимо голубом небе. Каждый вдох отдавался болью в легких, но это не имело значения.
Все было кончено.
Поле превратилось в разворошенное месиво. Повсюду, сколько хватал взгляд, лежали искалеченные человеческие тела вперемешку с лошадиными. Землю покрывали переломанные копья и треснувшие щиты. Медный запах крови, смешанный с вонью разорванных внутренностей, наполнил воздух.
Лишь стоны и мольбы раненых нарушали наступившую тишину. Оставшиеся воины, помогали своим раненым товарищам или же добивали северян. Те на гортанном наречии проклинали своих палачей, плюя им в лицо.
Приближающееся клацанье доспехов возвестило о появлении Жака де Мерэ. Когда-то блестящие латы измялись, покрылись грязью и темными багровыми пятнами. Жак грузно опустился рядом и хлопнул Симона по спине, а его широкое лицо озарила улыбка облегчения. Симон невольно улыбнулся в ответ.
Они вдруг рассмеялись, разорвав гнетущую тишину поля. Смех был хриплым и нервным – в нем слышалось истеричное ликование от того, что прямо сейчас они живы, что смогли обмануть смерть.
Не без хвастовства Жак продемонстрировал Симону собранные трофеи – пригоршню фибул с плащей зарубленных им врагов. Резные украшения отличались размером и качеством работы. Их количество поразило Симона. Жак де Мерэ был настоящим рыцарем, сильным воином, которым Симону хотелось стать. А тот, не замечая светлой зависти друга, подтрунивал над их внешним видом, сетовал на испорченные доспехи и шутил, что меч Симона лишь скромно пригубил красного вина на пиру. Так у меча появилось имя «Скромный».
Пока Жак делился подробностями своих схваток с дикарями, Симон заинтересовался возникшей неподалеку перебранкой. Слушая вполуха описания финтов с мечом, Симон наблюдал, как Вигго заслонил собой отползающего северянина, преградив путь двум солдатам. Те, хотя и опасались открытой конфронтации с воином Ордена Пепла, не смогли скрыть досады. Вскоре к нарастающему спору подтянулись другие командиры.
– В чем дело, сержант? – спросил Анри Бэстам, капитан Отцовского Меча, сапогом придавливая раненого. – Думаете эти твари пощадили бы кого-нибудь из нас?
– Не в этом дело! – Вигго повернулся к Анри, сжимая окровавленный клинок. – Нам нужен толмач! Подумайте сами, убьем всех и не узнаем откуда они, а главное, сколько их там еще? Не говоря уже о том, что нужны живые пленные для обмена на наших людей!
Капитан, переглянувшись с прочими офицерами, убрал ногу с северянина. Ратники, догадавшись, что им не дадут устроить расправу над беззащитным врагом, собрались уйти.
– Стоять! – ударом хлыста стеганул голос Вигго. – Возьмите носилки и отнесите его к палатке лекарей. Осмотреть всех остальных, живых тащите туда же. После свободны!
Ратники, недовольно насупившись, коротко поклонились.
Спасённого от смерти звали Бэвор. Позже воины дадут ему прозвище «Бледный», за цвет кожи, напоминавшей слоновую кость. Этот северянин, с его детской непосредственностью и неожиданно тонким пониманием рыцарской чести, со временем завоюет доверие даже самых скептичных рыцарей.
Анри Бэстам не сдержал смешок:
– Мне нравится ваш энтузиазм, сержант Мартузиус.
Хоть сержант и привел убедительные доводы, Симону показалось, что истинной причиной решения Вигго было простое человеческое милосердие. Это открытие словно глоток свежего воздуха наполнило грудь юноши, прогоняя оцепенение оставшееся после боя. После кровавого кошмара битвы, после всепоглощающей ненависти, он вдруг увидел живое воплощение тех благородных идеалов, о которых прежде читал в пыльных фолиантах.
Книги с теми историями, воспевающие справедливость и доблесть, давно истлели. Теперь их страницы, казалось превратились в ту самую пыль, что оседала на доспехах у стен осажденной Азры…
I
Грязная мочалка с плеском упала в ведро. Квентин Бэстам вытер рукавом лоб, оставив темную полосу. Пропитанный запахом конского пота и нагретой кожи, юноша подхватил ведро и двинулся меж блестящих на солнце крупов коней. Воздух тут был густ от терпкого аромата сена и навоза.
– Милорд, закончил? – спросил конюх, лопатой сгребая навоз для компостной кучи.
– Ага, лошадиные задницы блестят, как новенькие монеты, – ответил молодой оруженосец, выплеснув мутную воду в траву, – и все-таки нелегкая у тебя работенка, Марк.
Он потянулся, чувствуя, как хрустит затекшая спина.
– А она должна быть легкой? – весело спросил конюх, не прекращая ловко орудовать лопатой.
Квентин только усмехнулся, – что тут ответить?
– В общем, если увидишь сэра Себастьяна…
– Скажу, что сэр Бэстам с честью выполнил возложенный на него долг, – подмигнул Марк. – И лошади сияют ярче моих залысин под солнцем.
Рассмеявшись, Квентин махну рукой жизнерадостному конюху и направился к белеющим вдали палаткам.
Квентин Бэстам, сын Анри Бэстама – сенешаля Ордена Отцовского Меча, снискал признание людей не знатным именем. Скромный характер и чистое сердце, сделали его своим среди солдат.
Семнадцатилетний Квентин только недавно начал раздаваться в плечах, своей статью напоминая уже не юношу, а мужчину. Упрямый подбородок коснулась первая щетина, а во взгляде читалась, не только юношеская горячность, но и зреющая решимость.
Солнце пекло немилосердно, но лагерь жил своей шумной жизнью: звенели молоты кузнецов, лаяли собаки, а из-за низких тентов доносились смех и брань солдат, коротающих время между сменами караула.
– Эй, парень! Где шлялся? Жан-Люк обыскался тебя! – крикнул один из воинов, проходя мимо с перекинутым через плечо мешком провизии.
Воздух дрожал от смеха, ругани и треска горящих поленьев. Где-то жарили мясо – жир шипел на углях. Густой аромат дразнил юношу, с рассвета не державшего во рту ни крошки. Звенела лютня. Женщины, перекрикивая музыку, заливисто смеялись, подшучивая над уставшими воинами.
Квентин шел сквозь эту шумную сутолоку, легко уклоняясь от толчеи и кивая знакомым. Ему нравилась эта походная жизнь – грубая и простая, но при этом такая настоящая.
Он замедлил шаг у стола, где солдаты особенно яростно кидали кости. Сам азарт игры его не манил – куда интереснее было наблюдать за лицами людей.
Капеллан Отцовского Меча, Готфрид, совершал молитву перед последним броском. Воины давно приняли священника как своего и прозвали Толстяк Готфри за добродушную полноту и мягкий нрав.
– Не подведите, родимые! – Толстяк Готфри, одним залпом осушив кружку пива, швырнул игральные кости.
Глухой стук, прыжки по неровным доскам стола… И вот – мгновенная тишина.
Кубики замерли.
Половина стола взорвалась ревом – кто-то стучал кулаками, кто-то хватал выигрыш. Проигравшие лишь опустили руки, еще секунду назад сложенные в мольбе к удаче.
– Всевышний не устает преподавать мне урок о греховности азартных игр, – философски заметил краснолицый от выпивки капеллан, с усилием поднимаясь из-за стола.
Вновь прибывший занял его место и тут же воскликнул:
– Кто выпил мое пиво?!
«Кости одинаковые для всех. Все видят один и тот же узор. И одновременно в них содержатся разные чувства – горе и радость. Странно. Как такое возможно? Надо будет поделиться этой мыслью с отцом» – думал Квентин, отходя от стола.
И неожиданно налетел на Ульриха Касса. Ровесник Квентина, он был худым и долговязым, с вытянутой вперед шеей и торчащим кадыком. Впалые щеки и синеватые тени под глазами придавали ему болезненный вид, а яркий лиловый кровоподтек на скуле дополнял этот жалкий образ.
– Бэстам, – произнес Ульрих, сделав манерный полупоклон. – Я как раз хотел поговорить с тобой.
– Привет, Ульрих.
Тощий как жердь оруженосец откашлялся, прежде чем выдать тщательно подготовленные слова:
– Прими мои извинения за то, что тебе пришлось отдуваться, из-за меня с Жан-Люком де Мерэ. Я нахожу твое наказание, в высшей мере несправедливым.
Речь шла о вспыхнувшей драке между Ульрихом и Жан-Люком, которую Квентин бросился разнимать. Тут-то Черный Себастьян, налетевший как ворон, мгновенно растащил драчунов. И тем же вечером он назначил Квентину наказание – чистить коней весь следующий день, проигнорировав все его доводы о том, что тот лишь пытался остановить потасовку, а не участвовал в ней.
– Не переживай, – Квентин изобразил беззаботную улыбку. – Мне все равно пришлось бы чистить лошадей. Черный Себастьян нашел бы другой предлог.
Ульрих позволил себе согласный кивок:
– Сэр Себастьян… бывает чрезмерно строгим сеньором.
Квентин испытывал какую-то неловкость в обществе своего чопорного ровесника, будто заражаясь его скованностью при каждом их общении.
Он вспомнил, как однажды застал Ульриха в пустой палатке его сеньора – тот повторял перед зеркалом придворные реверансы, с болезненной точностью выверяя каждый градус наклона.
В странном чувстве к нескладному оруженосцу смешались одновременно и досада от излишней манерности, и жалость к юноше, заковавшему себя в доспехи безупречности.